Серенада инквизитора

      — Брат Доминик, что-то ты сегодня неважно выглядишь, будто всю ночь не спал, а провел в молитвах. Что с тобой? — брат-минорит постарался выразить обо мне заботу. Ненавижу! Опять я изгадил все простыни, теперь прачки точно будут судачить о ночных излияниях святого отца. Я же постарался изобразить подобие улыбки сочувствующему брату, обмакнул кусок хлеба в душистый мед и долго слизывал эту сладость с пальцев, наблюдая как еще одного брата-тамплиера, Жана-Мари Кристофа, подвешивают к потолку.       С ним было скучно. Видно, наслушавшись стонов Дамьена де Совиньи за одной стеной и насилуемого италика — с другой, Жан-Мари готов был признать все и даже больше — сознавшись и в альбигойской и в вальденской ереси и даже упомянул дольчинитов, поскольку был не раз проездом в Ломбардии.       — Неужели он еще и из этих — лже-апостолов? — брат-минорит со страхом посмотрел на меня, не зная, чему еще верить.       — Ага, — ответил я, — еще спроси, съел ли он твою бабушку и где закопал твоего дедушку. Он — точно ответит. Тут, брат, придется отделять зерна от плевел, поскольку самооговор — это уже грех. Особенно, перед лицом инквизиции.       — А что делать?       — Пытать, — я развел руками. — Как еще можно узнать, где правда, а где — вымысел?       — Он нам столько наговорил… — с сомнением покачал головой брат Франциск.       — Тогда попробуй понять, что тебе важнее — разбираться в его религиозных взглядах или выполнить просьбу архиепископа — отправить признания брата-тамплиера в Санс, на что времени у нас — еще три дня.       — А если он — еретик?       — Тебе, брат, обвинений в богохульстве недостаточно? Да пойми же, орден Храма только под подозрением, а понтифик пока еще его покровитель. С твоими обвинениями в ереси, это как в твоем ордене — отделить спиритуалов от конвентуалов, обвинить в ереси и отправить на костер.       В итоге брат минорит согласился с моими доводами, Жана-Мари Кристофа потрепали только для вида: высекли кнутом и сломали один палец в тисках. Зато у нас уже имелось второе признание.       «Братья кружили меня и велели отречься от Иисуса Христа, трижды плюнув на крест. Когда я трижды отрекся по их повелению, плюнул на крест, но не попал, тогда они сказали топтать его ногами. Я подчинился».       «Братья часто возили головы каменных идолов с собой. У меня тоже была такая голова. Я ее должен был „кормить“ ежедневно каплей крови из пальца или иной части тела. Я ежедневно совершал перед нею молитву: говорил „Славься!“, трижды».       «После возвращения из Палестины, я получил разрешение от моего магистра жить в содомском грехе с тремя братьями на выбор, но я почти никогда не пользовался этим благоволением».       Жан-Мари Кристоф был обвинен в богохульстве, идолопоклонстве и содомии, и настолько боялся продолжения пытки, что поклялся на распятии подтвердить все, что он сказал, перед любым Высоким судом. Архиепископ должен быть нами доволен вдвойне.       Я вышел прогуляться по городу, чтобы размять ноги и вкусить весеннего аромата уже пробудившейся природы. Вышел за городские ворота и отправился в сторону моря. Занимаясь своими обязанностями в пыточной, я даже не обратил внимания, что зацвел миндаль, и теперь по обе стороны дороги цветы на изломанных черных ветках распустились, полностью укрыв деревья бело-розовым убранством, источая сладковатый аромат, который в предвечернем воздухе разносился на многие мили. Мне нравилось цветение миндаля, уже третий год, как я здесь, и всегда с нетерпением жду этих волшебных дней. Вернулся я посвежевшим и в прекрасном настроении.       — Миндаль расцвел… — я снова был с моим пленником, положил ветку с цветами рядом с его щекой, чтобы он почувствовал аромат. Он повернул голову и прикрыл глаза, улыбнулся, хотя из уголков глаз скользнули две слезинки.       — Спасибо…       — Мне кажется, ты должен умолять меня, чтобы сегодня ночью не приходил палач, — мне очень хотелось увидеть, как он будет это делать, прекрасное распростертое тело у моих ног. Что может быть слаще?       Он слегка улыбнулся:       — Он всё равно придет, не будете же вы, святой отец, нести стражу всю ночь у моей двери.       Я вышел. Палач ждал меня в коридоре:       — Он у меня завтра должен танцевать на дыбе, а сейчас выглядит как мешок с дерьмом. Мне это не нравится. Накорми его, но не трогай, еще будет время навеселиться.       Мой прекрасный пленник искренне не понимал, кто здесь стремится выслужиться перед архиепископом и расставляет фигуры.