Welcome to the Madness

My freakness is on the loose, And runing all over you.

*** — Уотсон! Уотсон! Джон! Помоги! Пожалуйста, помоги! — крик срывался на сиплый свист. Мужчина захлёбывался кровью. Удивительно, что он ещё не умер. — Джон… Не… Не остав… Тело сотрясло в жуткой агонии. Казалось, что через мужчину прошёл электрический разряд. Он закашлялся, и из его рта, пузырясь, начала выходить потемневшая кровь, смешанная с желчью. Она затекала за ворот военной рубашки, тёмным ручейком сбегала по жилету. Тело дёрнулось в последний раз, глаза закатились и голова откинулось на плечо. Джон смотрел на это, но помочь ничем не мог. От его рук осталось безобразное месиво — оторвало кисти. Он переводил взгляд с изуродованных конечностей на бездыханное тело, внезапно осознавая, что хочет оказаться на месте погибшего солдата. Зачем военному врачу жизнь, если у него нет рук и он не в состоянии помочь? Не за чем. *** Его нашли в ванной, с пустым пузырьком от таблеток. Родственники понимали, почему Джон это сделал, но это не помешало им отправить его в психиатрическую лечебницу. Джон не отпирался. Джону было всё равно. Джон, если бы его спросили, готов ли он совершить суицид ещё раз, дал бы положительный ответ. И уже не из-за пережитой войны, не из-за её отголосков, в виде жутких кошмаров, а от самого факта, что он, солдат, которому повезло выжить в Афгане, трусливо наложил на себя руки. Это было странно и не поддавалось логическому объяснению; в глубине подсознания Джон понимал, что это абсурд, но ничего с этим желанием поделать не мог. Он считал себя недостойным жизни трусом, крысой, бегущей с тонущего корабля. Совсем юным солдатам не был дан шанс жить, а Уотсон самолично растрачивал его в пустую. Зачем ему это, если вместо нормальной работы, которая будет направлена на помощь больным людям, он будет куковать в психушке? Джону даже пришла в голову мысль подписать одной из больниц «дарственную» на свои органы. Глупость какая, с одной стороны, но другого выхода Джон не видел. Хотя, если так подумать, Уотсону с недавних пор уж и всё равно что с ним станется. Какая разница, если в этом нет смысла? Он ехал в машине, когда размышлял над всем этим. Взгляд его был устремлён в окно, хотя местный пейзаж его совершенно не увлекал. Руки покоятся на коленях, ноги сведены вместе. Рядом, упершись в сидение, лежит алюминиевая трость. Психиатр Джона считает его хромоту психо-самотической. Джон, может быть, и согласен, но теперь ему всё равно. Это навряд ли будет интересовать обитателей психиатрической больницы. Им-то уж точно никакого дела до Джона нет. По обочинам дороги, ведущей в лечебницу имени Святого Патрика, росли многолетние дубы, клёны, чинары, чьи листья уже сменили зелёный цвет на яркий багрянец и золото. За высокими светлыми воротами лужайка; земля была сырой от недавно прошедших дождей, но это не мешало пациентам больницы восседать на ней. Кто-то из них бездумно вперивал взгляд в пустоту, медленно покачиваясь из стороны в сторону, кто-то увлечённо разговаривал сам с собой. Вот один мужчина мнил себя парикмахером, самозабвенно «заплетая в косички» траву. Если бы Джону не было безразлично всё это, его бы передёрнуло. На задворках сознания мелькнула мысль, что это теперь его новый дом, но Джон просто пожал плечами на эту иронию. Гарриет заметила этот жест. На секунду ей подумалось, что Джон правда начал сходить с ума, она уже было захотела его забрать отсюда, но быстро отогнала эту мысль, уверяя себя, что в больнице — пансионе, как светски называли сие место — Джону будет лучше — здесь специально обученный медперсонал, всевозможные психологи, и место само по себе довольно-таки благоприятное и мирное, если убрать тот факт, что тут повсюду сумасшедшие. Когда Гарриет пошла в регистратуру оформлять все нужные документы, санитарка или медсестра — кто она там? да плевать — отвела Джона в его палату. Салли Донован, так представилась медичка, искренне посочувствовала Джону, что ему достался такой ужасный сосед. Она описывала его всевозможными негативными эпитетами, которые та знала, и Джон задался вопросом, не нарушает ли она этим врачебную этику? Её послушаешь, так в палате лежит не обычный сумасшедший, — сумасшедшие могут быть обычными? — а сама Елизавета Батори в мужском воплощении. Однако, заходя в палату 221В, ни её, Батори, ни кого-то другого пострашнее Джон не увидел. На небольшой раскладушке чинно возлежал высокий мужчина, возрастом чуть больше тридцати пяти, с кудрявыми тёмными волосами. Взгляд его светлых, почти прозрачных глаз, был устремлён в нарисованную на противоположной стене жёлтую рожицу. Комната была выполнена в пастельных голубых тонах, со стороны будущей кровати Джона было большое не до конца зашторинное окно. На подоконники лежал череп, — откуда он здесь? — глядящий пустыми глазницами на того мужчину. «Шерлок Холмс» было написано на табличке у его кровати. Такой же «указатель» будет и у Джона? Прекрасно. Хотя какая разница? Джон хотел было поздороваться — кто же знает этих сумасшедших, говорят, с ними нужно быть вежливыми, — как его нагло прервали. — Афганистан или Ирак? Джон опешил. — Что? — Вы были в Афганистане или Ираке? Впервые за всё послевоенное время Джону Уотсону не было всё равно.