Тихий залив

      Я прислонился к стволу одного из деревьев, нависавших своими кронами над тропой, и не успел оглянуться, как ноги подкосились, и мне не осталось ничего другого, кроме как сползти на устланную мокрыми листьями землю. Наручные часы показывали пятнадцать минут шестого вечера, тем самым сообщая, что иду я уже без малого девять часов. Повреждённые рёбра, в свою очередь, настойчиво твердили мне, что хотят в сухое и желательно тёплое место, с каким-нибудь подобием постели. Я осторожно ощупал ноющий бок. Тот недовольно отозвался болью. Тупой, не острой и пронзающей. Оставалось только надеяться, что мой акробатический кульбит при неудачной попытке догнать поезд не привёл к образованию новой трещины на месте только что заросшей. Мысленно чертыхнувшись, я полез во внутренний карман куртки за промокшей картой.       Увиденное на ней не вызвало у меня никакого восторга – судя по её показаниям, я ещё два часа назад должен был выйти к другой ветке, где вроде как мне предстояло бы дожидаться обратного поезда. Вместо этого тропа и не думала упираться ни в какие железнодорожные пути, всё плутая и плутая по лесу. И в радиусе семи-восьми километров вокруг она была такая единственная – это если верить карте, опять-таки. Но в данном случае приходилось верить, потому что утром, очухавшись от неудачной погони за поездом, я прошёлся немного вдоль путей в обе стороны и не обнаружил ничего, кроме беспросветной непролазной чащи угрюмого леса, так что выбора особого у меня не было. Компас в один голос с картой утверждал, что иду я на восток, и всё вроде бы ничего, да только вот где же эта проклятая железная дорога?       Дико хотелось курить, ещё больше хотелось пить, и всё сильнее давал о себе знать голод. От курения по прежнему удерживало данное утром самому себе торжественное обещание; воду во фляге я решил поберечь, будучи в полном неведении, сколько мне ещё предстоит так проболтаться. А вот с едой дело обстояло паршиво – весь паёк остался в том чёртовом вагоне. Поэтому мне улыбалась потрясающая перспектива завтрашнее утро провести в поисках каких-нибудь съедобных клубней, коры, ягод и прочих деликатесов дикой природы. Не менее занятным представлялся и поиск места ночлега: короткий осенний день стремительно уступал место долгой осенней ночи, и здесь, под кронами деревьев, я уже ни черта не видел на расстоянии десяти-пятнадцати шагов. Фонарь мой также благополучно уехал на поезде в компании с пайком, что делало сложившееся моё положение почти идиллическим. Для полного счастья не хватало только дождя, который пару часов назад взял таймаут, но грозил возобновиться в любой момент.       Спрятав карту обратно в карман, я сделал над собой усилие и, кряхтя, поднялся на ноги. Налетевший вдруг порывистый, пронизывающий до костей, холодный ветер принёс с собой явственно различимый болотный запах – запах застоявшейся воды, тины и гниющих растений. Я затянул молнию под горло, с шумом выдохнул и зашагал по тропе, размышляя о том, каким же я представляю себе предполагаемое место ночлега в диком холодном лесу. Выяснилось, что представляю я его себе плохо, а вернее, вообще не представляю, поэтому ночевать мне предстояло, судя по всему, под какими-нибудь кустами на сырой стылой земле и надеяться, что от такого отдыха на природе моя простуда не перейдёт в воспаление лёгких.       Тропа шла на подъём, причём возвышенность, насколько я мог разглядеть в сгущавшихся сумерках, была довольно приличная. Ботинки противно чавкали по размокшей почве и периодически скользили, проваливаясь при этом чуть ли не по щиколотку. Лес, по мере сгущения сумерек принимавший всё более недружелюбный и мрачный вид, не издавал никаких звуков, кроме шелеста жухлой листвы на деревьях. Не было слышно даже воронья – этих известных завсегдатаев здешних краёв в осеннюю пору. Складывалось впечатление, что лес давным-давно мёртв, и я был здесь единственным гостем за долгие годы. Хотя, что я знаю собственно об осенних лесах? Тем более, о современных лесах? Разве что только то, что сохранилось в памяти из детских сказок о животных, да кое-что с уроков зоологии в школе. Тут я невольно усмехнулся. В школе… Кажется, это было так давно, что уже и правдой-то не может быть. А если и было, то не со мной. А если и со мной, то в позапрошлой жизни…       Кстати говоря, интересно было бы знать, кто это тут протоптал эту тропу? Первое, что шло на ум – кабаны или лоси. Однако, если это был кто-то из них, то тропа получалась какая-то уж слишком хорошо утоптанная, широкая, аккуратная – одним словом, слишком человеческая. Да и боковые тропки на всём пути, что я уже прошёл, отсутствовали напрочь, что тоже внушало сильные сомнения в зверином происхождении этой тропы. Двуногие? Этот вариант представлялся совсем уж маловероятным, так как всем прекрасно известно, что люди давным-давно покинули эти места – уже более десяти лет назад, если точнее. Нашим незваным гостям из других миров тут и подавно нечего было делать. И тем не менее, тропа имела место быть, как любил выражаться кто-то из моих знакомых, и даже была обозначена на карте, из чего следовало, что составители карты, кем бы они не были, о её существовании как минимум знали. А может быть, и ходили по ней. Хотя в таком случае вряд ли бы вышел такой промах с железной дорогой…       В кустах можжевельника справа от меня что-то зашуршало. Я тут же остановился, сунул руку под куртку, нащупывая рукоятку пистолета в кобуре, и прислушался. Шорох повторился, но, как мне показалось, на этот раз немного дальше от того куста, где я услышал его в первый раз. Через несколько мгновений шуршание раздалось уже где-то в тёмной чаще. Источник шороха явно удалялся от тропы. Постояв ещё немного, не шевелясь и прислушиваясь к звукам леса, я вдохнул влажного воздуху, пропитанного устойчивым запахом преющих листьев, и зашагал дальше. Что бы там ни было, пересекаться со мной оно не захотело. Вполне возможно, это был какой-нибудь барсук, рыщущий в поисках пропитания. Возможно. В любом случае, эта несостоявшаяся встреча весьма красноречиво напомнила мне о том, что бдительности терять нельзя, поскольку в следующий раз мне вполне может повстречаться что-нибудь такое, что не уползёт обратно в заросли, а, к примеру, выпрыгнет оттуда с самыми недвусмысленными намерениями употребить меня в качестве пищи. Места здесь дикие во всех смыслах этого слова и водиться тут может всё что угодно – чужеродная живность вплелась в местную природу весьма органично.       Подъём тем временем закончился, и я оказался на пригорке. Тропа дальше, насколько можно было судить в полутьме, круто брала вниз и тонула в непроглядном мраке. На лоб мне упала крупная тяжёлая капля. Буквально через пару секунд капли зашуршали по листве на деревьях и на земле. «Прекрасно», с неудовольствием подумал я, предвкушая предстоящую ночёвку под дождём на мокрых листьях и раскисшей земле, потому как стемнело уже практически полностью и идти дальше без фонаря, которого не было, не представлялось возможным. Я уже начал осматриваться вокруг в поисках более-менее приемлемого места, где можно было бы расстелиться, как вдруг моё внимание привлёк огонёк – слабый проблеск света, пробившийся сквозь тьму, сгустившуюся в лесу. Я тряхнул головой, пытаясь развеять возможную иллюзию. Однако либо иллюзия так просто сдаваться не хотела, либо там, где-то далеко внизу, действительно что-то испускало свет. Я поморгал и на всякий случай ущипнул себя за руку, но огонёк был по-прежнему там – дрожащий, неясный, но гаснуть не намеревавшийся, судя по всему.       Раздумывал я недолго. Пока ещё можно было хоть что-то разглядеть под ногами, нужно было добраться до источника этого света, не переломав эти самые ноги. Переломав? Сказано – сделано! Не успев сделать и десяти шагов вниз по тропе, я поскользнулся и продолжил спуск классическим способом – на заднице, а затем и вовсе на спине, даже не успев толком поразмыслить над тем, что же могло светиться в этом угрюмом мрачном лесу. Зато успел удивиться, насколько скользкая на этом склоне глина. Скользкая и… упругая, как какое-то желе – как я ни пытался затормозить ногами и руками, почва только волнообразно колыхалась, а я, наоборот, только ускорялся. И как назло, дотянуться до деревьев или хотя бы кустов тоже не получалось. Проехав, по ощущениям, метров сто, я вдруг почувствовал, что почвы подо мной нет, и я лечу теперь в неизвестность, беспомощно размахивая руками и ногами. «Вот чёрт», – успел подумать я, прежде чем с размаху шлёпнулся воду. Дыхание тут же перехватило от холода, а в нос ударила вонь зацветшей воды и тины. Думая о том, что не хватало только провалиться в болото для полного счастья, и беспрестанно отплёвываясь от лезущей в рот ряски, я пытался сориентироваться, в какую же сторону теперь плыть. Сказать это было определённо легче, чем сделать, поскольку в кромешной тьме уже ни черта не было видно, и я теперь даже не мог сказать точно, с какой стороны я свалился в этот пруд – да, вроде бы пруд, не болото. Ледяная водичка долгим пространным размышлениям не способствовала, поэтому пришлось, работая руками и ногами, положиться исключительно на интуицию и плыть по наитию, куда придётся, трезво полагая, что, в конце концов, куда-нибудь да выплыву.       «Куда-нибудь» оказалось на деле глинистым, поросшим не то осокой, не то камышом, берегом, на который я, тяжело дыша и плюясь, выбрался минут через пять. Крупная дрожь, которая тут же начала пробирать меня, явственно говорила о том, что всеми правдами и неправдами придётся как можно скорее разводить костёр. Дрожащей от холода рукой я залез в один из внутренних карманов и извлёк содержимое. Спички можно было выкидывать – они больше ни на что не годились. То же самое пришлось сделать и с размокшими сигаретами. «Лишили последней радости, чтоб вас», проворчал я, пытаясь сообразить, как же именно я теперь буду разжигать огонь. Под ногами валялись сломанные веточки и куски коры, но всё это было безнадёжно сырое. Веточки… прошло несколько секунд, прежде чем я осознал, что я их вижу, веточки эти. Ещё через мгновение я понял, что источник того самого света буквально метрах в пятидесяти от меня. Одновременно с этим я обнаружил, что деревья и кустарник здесь растут уже значительно реже. Борясь с дрожью, я торопливо зашагал в сторону света. Туда, где лес заканчивался.       И где, на самой границе леса, я остановился как вкопанный. Источником света оказался фонарь. Уличный фонарь, с ртутной лампой. Передо мной была улица какого-то города…

*****

      Первым же интуитивным желанием моим было немедленно проверить, на месте ли пистолет. Он был в кобуре, как ему и полагалось, но в этот момент я вряд ли бы ответил на вопрос, зачем мне понадобилось проверять его наличие именно сейчас, когда видимых причин для этого не было. Это были просто безотчётное беспокойство и тревога, вызванные столь резкой сменой обстановки. Шутка ли – набрести в этих краях, давным-давно признанных заброшенными и покинутыми, на какой-то город. В котором, вдобавок ко всему, ещё и фонари горят по ночам.       Фонарей на этой улице было два, если точнее – горящих фонарей. А ещё точнее – полтора, поскольку второй, находившийся метрах в сорока далее по улице, светил тускло и беспрестанно моргал, делая поползновения погаснуть окончательно.       Вдоль противоположной стороны улицы тянулись обветшалые одноэтажные дома с изрядно обвалившейся штукатуркой и кое-где с покосившимися деревянными и шиферными крышами. Часть окон были заколочены досками, остальные зияли чернотой незастеклённых проёмов. Дверь имелась только у одного дома – ближайшего ко мне – да и та держалась, судя по всему, на одном лишь честном слове – на нижней петле. Ржавой и полусгнившей, скорее всего. У пары строений перед входом виднелось нечто, когда-то бывшее крыльцом с козырьком для защиты от дождя. Теперь доски, очевидно также сгнившие, покосились и грозили не сегодня-завтра подломиться и рухнуть окончательно.       Сама улица когда-то была асфальтированной, теперь же дорожное покрытие было испещрено рытвинами и трещинами, сквозь которые вовсю пробивалась и росла трава. Ветер, налетавший порывами с характерными завываниями, швырявший в лицо мелкую водяную пыль и запахи чего-то прелого, весьма органично дополнял своеобразный антураж этого места. Дождь, понемногу набиравший силу, монотонно стучал по истлевшим крышам домов и разбитой дороге, булькая каплями в лужах, видневшихся тут и там. Меня снова начала пробирать дрожь. В моём положении нужно было как можно скорее искать место, где можно было бы укрыться от дождя и хоть как-то попытаться отогреться. И какой-нибудь из близлежащих домов с более-менее сохранившейся крышей, наверное, вполне подошёл бы.       Однако любопытство во мне явно перевешивало опасение заработать воспаление лёгких. Горевшие фонари, свидетельствовавшие о наличии электричества, никак не вязались у меня в голове с типичным пейзажем города-призрака, который я тут, собственно, и наблюдал. Электричество предполагало наличие какого-нибудь генератора, работающего на бензине или солярке, а тот, в свою очередь – наличие кого-то, кто это топливо в него регулярно подливает. Другой вопрос, какой смысл жечь горючее с целью осветить улицу? Непростительная расточительность по нынешним временам, когда каждая канистра на вес золота. За такое кое-где и расстрелять могут, и были вроде бы прецеденты. В общем говоря, выглядело всё это весьма подозрительно и шло вразрез с моими сложившимися представлениями о современной жизни и выживании в ней. Больше это было похоже на нечто из разряда тех не поддающихся объяснению вещей, которые мне время от времени доводится наблюдать и которые неизменно оставляют после себя одни лишь вопросы и никаких ответов. Странные вещи…       Как бы то ни было, профессиональный интерес требовал разобраться в ситуации и оценить обстановку. Поэтому мысль о возможном воспалении лёгких сама собой незаметно испарилась, и я, сожалея лишь о том, что остался без сигарет, средним шагом направился по улице в сторону второго действующего фонаря. По левую сторону тянулся шумящий на ветру пожухлой листвой лес, выглядевший в наступившей ночи теперь уж совсем негостеприимно. Справа на меня не менее неприветливо смотрели чёрные дверные и оконные проёмы домов. Я мельком про себя отметил, что с самого начала интуитивно придерживаюсь середины улицы, не желая приближаться ни к лесу, ни к полуразрушенным постройкам. Вообще, было бы неплохо их осмотреть – хотя бы для того, чтобы быть уверенным, что оттуда ничего не вылезет и не ударит в спину. Однако без фонаря, который остался в поезде, эта затея была совершенно бесполезной. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как проходить мимо, косясь на двери и окна и прислушиваясь ко всем подозрительным звукам. Впрочем, пока за исключением разок скрипнувшей двери в одном из домов, единственными нарушителями тишины здесь были дождь и ветер.       Дома, судя по всему, строились в доисторические времена, когда планировка предполагала, что окна одной из комнат выходили во двор соседнего дома, обитатели которого, в свою очередь, наблюдали из своих окон двор следующих соседей, и так далее. Участки, которые когда-то назывались садовыми, отделялись друг от друга заборами – где деревянными, где металлической плетёной сеткой, а кто-то когда-то обнёс свои заветные пару соток ограждением из кованых чугунных решёток, которые вроде даже были выполнены в виде какого-то узора. Теперь деревянные заборы сгнили, просели и отчётливо заваливались на бок. Сеточные ограды, насколько можно было судить при свете этого странного уличного фонаря, проржавели и вот-вот готовы были рассыпаться в бурый порошок. Печально дело обстояло и с кованым ограждением, которое давно утратило свою внушительность и лоск. Вдобавок, пара секций попросту отсутствовала – выломаны или демонтированы. В былые времена можно было бы смело предположить, что кое-кто предприимчивый сдал это добро в металлолом, однако сейчас это выглядело в высшей степени нелепо. Я вдруг отчётливо представил себе этакого типичного дядю Васю, который, пыхтя и культурно выражаясь пятиэтажными фольклорными оборотами, волочёт за собой тяжеленную секцию чугунной ограды, искренне стремясь честно исполнить свой долг гражданина – сдать проклятущую железяку дежурному офицеру гражданской обороны и получить взамен пару бутылок бормотухи. От этой мысли впервые за сегодняшний день захотелось улыбнуться.       Но улыбнуться не получилось. Видимо, лимит идиотских фокусов на сегодня исчерпан ещё не был, потому что стоило мне поравняться с моргающим вторым фонарём, как он благополучно погас окончательно. То же самое незамедлительно сделал и предыдущий, оставив меня таким образом посреди возможно недружелюбной улицы в непроглядной темноте. Для полного счастья налетевший порыв ветра швырнул мне в лицо изрядную порцию водяной пыли вперемешку с каким-то мусором – кусочки мокрых листьев или травинки, по ощущениям. «Вот спасибочки», – мысленно проворчал я, чувствуя, как дрожь снова начинает пробирать меня с новой силой. То был резкий прилив адреналина. Жутко мне стало, попросту говоря, совсем жутко. Это уже было чересчур, даже для такого преотвратительного дня.       Какое-то время я стоял как вкопанный, пытаясь сообразить, что делать дальше. Немного погодя, когда ураган беспорядочных мыслей в голове слегка улёгся, я рассудил, что стоять столбом в нынешней ситуации как минимум не безопаснее движения вперёд – пусть и вслепую. Поскольку выбор не отличался особенным разнообразием вариантов, мне ничего не оставалось как двинуться дальше черепашьим ходом, ступая так, будто под ногами находилось минное поле. Через десяток шагов я вдруг сообразил, что правая рука сжимает пистолет, уже снятый с предохранителя, а палец готов в любой момент нажать на спусковой крючок. Да уж, вот тебе и реакция на уровне инстинктов… На этот раз никакого желания спрятать оружие обратно в кобуру я не испытывал и в помине. От завываний ветра, в которых, как назло, чудился какой-то шёпот, по коже бежали мурашки, а тьма из неприветливой и недружелюбной разом превратилась в откровенно враждебную. Вдобавок, по какому-то злому стечению обстоятельств сейчас, судя по всему, было новолуние, поскольку затянутое тучами небо не пропускало даже слабого подобия хоть какого-нибудь света.       Откуда-то сзади послышался тихий всплеск. Как будто что-то упало в лужу. Или кто-то наступил в лужу. Я резко развернулся в сторону подозрительного звука, чувствуя, как стремительно учащается пульс. В проклятую темноту можно было таращиться сколько угодно с таким же успехом, что и всматриваться в «Чёрный квадрат» Малевича, пытаясь понять его смысл. Я стоял, не двигаясь, около минуты, и не услышал ничего, кроме шелеста дождя и шёпота ветра. В конце концов, с шумом выдохнув и решив, что показалось, я повернулся обратно и снова двинулся в прежнем направлении, удвоив шаг. Однако, не успел я пройти и двадцати шагов, как снова услышал сзади отчётливый всплеск. Я вновь развернулся на сто восемьдесят градусов, держа пистолет наизготовку. И снова ответом на моё нервное ожидание были лишь ветер да дождь. Тяжело дыша и проклиная всё на свете, я зашагал дальше, напряжённо прислушиваясь к окружающим звукам.       Через некоторое время я услышал его вновь – приглушённый звук крадущихся шагов, чей обладатель старательно пытался скрыть своё присутствие. Но стоило мне остановиться и снова повернуться в сторону предполагаемого преследователя, как шаги стихли. Я резко повернулся и, едва не срываясь на бег, прошагал метров десять и также резко остановился, успев услышать, что звук шагов сзади тоже стих. Только на этот раз мне показалось, что прозвучали они чуть ближе. Сомнений в том, что меня преследовали, теперь не оставалось. Борясь с настойчивым инстинктивным желанием побежать, я повернулся в сторону преследователя, взвёл курок и медленно попятился назад. Пять шагов. Десять. Пятнадцать. Преследователя слышно не было. Я продолжал пятиться, пытаясь унять заполошное сердце. Двадцать шагов. Двадцать пять.       Шаги прохлюпали у меня за спиной метрах в пяти. Это ж как он меня ухитрился обойти, зараза?! Чувствуя, как внутри всё холодеет, я повернулся на звук, готовый изрешетить любого, кто бы там не находился, в этой проклятой темноте. Правую ногу мою вдруг повело на чём-то скользком, и я, не успев сохранить равновесие, со всего размаху шлёпнулся на землю, ударившись копчиком. «Вот теперь-то уж точно, полный абзац…», пронеслось у меня в голове вслед за немыми нецензурными восклицаниями. Превозмогая боль в пояснице и на всякий случай записав себя заранее в мертвецы, я, насколько это было возможно быстро, поднялся на ноги, держа пистолет перед собой и ожидая неминуемого нападения.       Однако нападать никто не торопился. Не было слышно и крадущихся шагов, хотя я сомневался, что услышал бы их сейчас – в висках бешено стучала кровь, приглушая звуки внешнего мира. Впрочем, в этом ансамбле этого самого внешнего мира, судя по всему, снова играли только дождь и ветер. Во всяком случае, за эту минуту – или что-то около того – напряжённого ожидания из темноты на меня так никто и не бросился. Равно как и не двинул сзади прикладом по голове.       Зато впереди, метрах в десяти навскидку, загорелась лампочка очередного фонаря.       – Твою мать, – выругался я уже вслух.       В отличие от предыдущих, она была неоновой и светила тускло, рассеивая тьму в радиусе шагов десяти-пятнадцати. Однако я был сейчас счастлив и такому свету, не взирая на то, что по-прежнему не видел никаких источников электроэнергии и то, что и свет-то этот, гаснущий и загорающийся в произвольное время и в произвольном порядке, должен бы внушать не меньше тревоги и страха, чем то приключение, которое я только что пережил в кромешной тьме. И тем не менее, инстинктивная боязнь темноты, всплывшая вдруг из недр памяти и вызвавшая инстинктивную же тягу к свету, отодвигали эти мысли на второй план.       Ковыляющей походкой я подошёл к столбу и осторожно, словно боясь, что фонарь от моего прикосновения возьмёт да и погаснет, прислонился к нему спиной, чтобы немного перевести дух. Дыхание понемногу выравнивалось, но заполошное сердце униматься не хотело, выдавая явно больше ста двадцати ударов в минуту. Я прикрыл глаза и поднял голову, подставляя лицо дождю. От мысли, которая вдруг возникла в голове в следующее мгновение, я вновь судорожно сжал рукоятку пистолета и едва не подпрыгнул. Где мой преследователь? Стоит за пределами небольшого освещённого круга, ожидая, когда и эта лампа погаснет, и он снова сможет продолжить эту дьявольскую игру в кошки-мышки? Или он и сам может каким-то образом эти фонари включать и выключать, когда вздумается? И наслаждается таким образом своим превосходством? Паранойя какая-то, чёрт возьми…       «Да, приятель»,т– подумал я, озираясь по сторонам, – «что-то теряешь ты хватку-то». Паранойя паранойей, а где ж твой профессионализм? И ведь не в первый раз уже за сегодняшний день допускаю детские какие-то оплошности. Будь всё это в какой-нибудь другой жизни, немедленно плюнул бы на всё и ушёл в отпуск. А ещё лучше – в отставку. Да только где она, эта другая жизнь, с отпусками и пенсиями? Нет её и уже, наверное, не будет никогда. «Соберись, солдат», – тихо прошипел я, – «в сказку, что ли, попал?».       Больше это, и впрямь, смахивало не на сказку, а на какой-то дурацкий бесконечный анекдот. Я провёл ладонью по лицу, умываясь каплями дождя, и посмотрел в ту сторону, куда изначально шёл. Где через десять шагов улица снова тонула во мраке, который вряд ли сулил что-то хорошее. Прикинув в уме возможные варианты, никакого восторга я не испытал. По всему выходило так, что единственным разумным выходом для меня сейчас было оставаться на месте, плясать вокруг столба аки индеец вокруг костра, дабы не замёрзнуть окончательно, и ждать рассвета, судорожно надеясь, что фонарь соизволит просветить до его наступления. Та ещё перспектива. С другой стороны, блуждать вслепую в этом жутком месте и рисковать повстречать чего-нибудь там во тьме мне хотелось ещё меньше. Чёрт знает что… Монетку, что ли, бросить? Н-да, была бы при себе – бросил бы. Хоть какой-то чёткий ответ, пусть и случайный…       Был, правда, и ещё один вариант – сунуться в ближайший дом и переночевать под какой-никакой, но крышей, пусть даже она течёт. Но вот этого мне уж совсем не хотелось. Мало ли, что там, в этих домах, могло обитать. На ум сразу же, как на заказ, полезли не слишком хорошие воспоминания. Я с опаской посмотрел на двухэтажные дома, угрюмо торчавшие передо мной метрах в пятнадцати. Света неоновой лампы хватало лишь на то, чтобы выхватить из темноты их зловещие силуэты, отчего зрелище получалось какое-то уж совсем зубодробительное. Мне вдруг нестерпимо захотелось проснуться – в холодном поту, с нервным тиком, раскалывающейся головой – как угодно, но лишь бы всё это оказалось длинным-предлинным идиотским сном.       И тут в просвете между двумя домами, замусоренном и заросшим травой, я заметил красный огонёк. Маленький совсем, будто искорка. Сначала я даже подумал, что показалось. Однако, когда огонёк вдруг пришёл в движение и через пару мгновений скрылся за стеной дома, сомнений в его реальности не осталось. Не дожидаясь, пока сомнения одолеют появившуюся вдруг решимость, я, заинтригованный, широким шагом пересёк улицу и, слегка сбавив темп и бросив быстрый взгляд на оставшийся позади фонарь, вошёл в проход между домами. И вновь знакомая планировка – помнится, такие проходы у нас во многих местах делали, для удобства пешеходов. И обычно связывали они две параллельные улицы. Правда, иногда такие закоулки упирались в бетонный забор или стену ещё одного дома. Но здесь мне это, скорее всего, не грозило – ведь не мог же тот загадочный огонёк пройти сквозь стену. Если только это не было галлюцинацией…