Fool

Звонок раздаётся в полночь. Бэкхён не спешит, хорошенько вытирает только что вымытые волосы, бросает полотенце на кровать, открывает окно, впуская прохладный ветер, и тогда только берёт трубку. Экран светится привычным синим, на котором лучезарная улыбка светится куда ярче. Бэкхён улыбается и сам, кладёт ладонь на грудь поверх разогнавшегося сердца и медленно выдыхает. — Соскучился? — выходит намного счастливее, чем хотелось бы показать. «Безумно! Не хочешь выпить? Я в баре сейчас. Тут, оказывается, скучно без тебя так… приедешь?» Голос у подвыпившего хитрожопого Чанёля такой же хитрожопый. И такой же сладкий. Бэкхёну никак не устоять, даже и пытаться не собирается. — Конечно, выпить — это всегда ко мне, у меня ведь ни дня без рюмки не проходит! Что отмечаешь-то, горе? «Твой скорый приезд, естественно! Давай скорей, на меня уже косится бармен, того и гляди начнёт задушевные беседы заводить, приняв за несчастного влюблённого или брошенного мужа. Этого я не перенесу и дам ему по морде. Так что спасай, на тебя вся надежда!» Бэкхён смеётся только, сбрасывает звонок и, торопливо одевшись, вызывает такси. На улицах несмотря на поздний час людно, молодёжь распивает пиво, бренчит на гитарах и пляшет под современные хиты, собирая мелочь в бейсболки с благодарных зрителей. В городе пахнет скорым летом, в такси пахнет дешёвым табаком и течным омегой, что сидел на заднем сидении каких-нибудь полчаса назад. Бэкхён прижимает запястье к носу. Кожа пахнет лавандовым гелем для душа. Чанёль любит лаванду — вспоминается некстати, парень улыбается и выскакивает из автомобиля у знакомой до боли вывески неприметного среди прочих кричащих вывесок бара. Посетителей немного, как обычно в субботний вечер, только завсегдатаи с интересом вскидывают головы, но узнав позднего гостя, возвращаются к своим бокалам. Не опускает глаз лишь один альфа, и у Бэкхёна в животе распускается огромный цветок пиона, щекоча бессовестно и предательски всё, что нельзя, никак нельзя. Чанёль улыбается радостно и стучит ногтем по стеклу наручных часов. — Двадцать три минуты. Бьёшь рекорды! — Твои постельные рекорды? М-да, я большего от тебя и не ожидал вообще-то, но всё равно разочарован. Бэкхён запрыгивает на высокий стул, машет рукой бармену и шумно выдыхает, пытаясь сдержать довольную улыбку, когда до Чанёля доходит-таки шутка, и он закатывается неприлично громким смехом. Альфа хлопает по глянцевой поверхности стойки ладонью и впивается истинно щенячьим взглядом прямо в глаза, у Бэкхёна кружится голова, и хочется тихонько, восторженно скулить в ответ. — Боже, как мне тебя не хватало этим вечером, я только сейчас понял! Бён Бэкхён, не хотите стать моим штатным поднимателем настроения? Я хорошо плачу таким ценным сотрудникам, гарантирую полный социальный пакет и оплачиваемый отпуск два раза в год. — Благодарю покорно, моя нынешняя работа меня полностью устраивает. Бэкхён раздумывает с пару секунд и открывает рот, чтобы пошутить о том, что у альф от него обычно кое-что другое поднимается, но вовремя себя останавливает. Всё хорошо в меру, и к пошлым шуткам между альфой и омегой, которые не спят вместе, это относится в первую очередь. Чанёль лукаво косится, быть может, подумав о том же самом, но молчит, за что Бэкхён ему очень благодарен. — Так всё-таки: отмечаешь или напиваешься? — Ни то, ни другое. Просто проезжал мимо, и вдруг пришло в голову, что ты можешь быть здесь. А тебя не оказалось, пришлось заказывать доставку. Бэкхён цокает языком и шутливо бьёт альфу маленьким, но крепким кулаком в плечо, и тот смеётся искренне, как только дети и беспечно-счастливые люди умеют. — Ну, прости-прости, я правда соскучился, мы давно не виделись. Сколько уже… недели две? — Почти три. Тебя теперь вытащить из дома — титанический труд. А я маленький и хрупкий омега, да и у меня дела поважнее найдутся. — Тем не менее тебе потребовалось двадцать минут… Обещаю исправиться в ближайшем будущем! — Так я тебе и поверил… Чанёль хмыкает, но не отвечает, опускает глаза и растягивает губы в очередной улыбке, Бэкхён вдруг вспоминает, как они встретились здесь полтора года назад в одну из таких же тёмных, но по-осеннему холодных ночей. На Чанёле было чёрное шерстяное пальто, узкие брюки, кожаные туфли не по погоде, но лица на нём не было. Он пил чистый ром, не закусывая, и Бэкхён, празднуя разрыв с мужчиной своей, как он тогда ещё думал, мечты в гордом одиночестве, решил снять красивого, уже плохо соображающего альфу и забыться в его объятиях хотя бы на одну ночь. Спустя полчаса они уже смеялись над общими шутками, рассказывали друг другу о своей несчастной любви — Чанёль в тот вечер застал жениха в постели с другим — и на мизинцах дали друг другу клятву о взаимном ненападении. Бэкхён проклинает то решение без одной ночи полтора года. Они были нужны тогда друг другу как воздух, но Бэкхён не успел уловить тот момент, когда Чанёль стал для него куда важнее. Потому что Чанёль чудесный, у него искренняя улыбка, безумно красивые, совсем детские карие глаза, в которых столько эмоций и чувств намешано, что не переплыть. А Бэкхён и плавать-то не умеет, в чужих глазах он тонет, зная, что права не имеет даже пискнуть, прося руки помощи или хотя бы спасательный круг, потому что обещал быть только другом. Он вздыхает, усмехается невесело самому себе и поворачивает к Чанёлю уже улыбающееся лицо, тут же нарываясь на вопрос. — Как дела на работе? Разобрался со статьёй? — Да, конечно. Я же профи. Как твоя проверка? — Ровненько. Инспекторы позеленели от злости, но мой зам Сехун — сокровище просто, подбил все отчёты так, что не подкопаться. Пришлось проставляться, завтра с мужем улетают на Бали. Ты бывал на Бали? Говорят, Рай на земле… «Рай на земле — здесь и сейчас с тобой, глазастое чудовище», — думает Бэкхён и краснеет, ненавидя себя за столь глупые мысли, не достойные серьёзного здравомыслящего омеги. — Рая на земле нет, и уж тем более там, где сутками жара под тридцать, песок и туристы повсюду. — Нет в тебе ни капли романтики, — ухмыляется альфа и подпирает голову кулаком, уставляясь отрешённым взглядом в столешницу. — А мы в Париж думали в апреле рвануть. Бэкхёна передёргивает от этого «мы», появившегося в речи Чанёля пару месяцев назад, но он и бровью не ведёт, лишь сильнее нужного стискивает пальцами бокал. Он знает, что у Кёнсу маленькие ладошки, большие глаза и прекрасная фигура, а ещё он потрясающе готовит, поёт ангельским голосом и детей обожает — ну просто образец идеального омеги. А Бэкхён вот совсем не идеальный, никогда идеальным не был, в пятнадцать закурил, в семнадцать отдался альфе, которого потом посадили за хранение наркотиков, детей ненавидит, бездомным не помогает и орущих котиков с деревьев не снимает. Зато Бэкхён понимает Чанёля с полуслова, полувзгляда, да он по паузе в телефонном разговоре может определить, о чём Чанёль задумался, вот только он друг, а друг — это святое. Святое равно асексуальное, и Бэкхён кусает губу, через силу улыбаясь. — Рад за вас! Значит, всё серьёзно? Взгляд альфы становится таким невыносимо-тоскливо-нежным, что Бэкхёну плакать хочется, но он улыбается лучезарно, нет, он действительно рад за лучшего друга, а то, что в глазах щиплется, так это от дыма, курят ведь кругом, и от усталости: второй час ночи и позади рабочая неделя. — Он делает меня лучше, Бэкхён, это непередаваемо, то, что я чувствую… Мы много где бываем: кино, театр, музеи, выставки. Я столько нового узнаю… он совершенно не похож на других омег, такой… Эй, не смейся! — Пак Чанёль и художественная выставка. Кто бы мог подумать! Бэкхён трёт покрасневшее лицо, смех выходит больше нервным, потому что слушать больно, а попросить заткнуться слишком грубо. Чанёль такой красивый, когда делится своим счастьем, что омеге остаётся лишь старательно вслушиваться в ненавязчивую фоновую музыку и просто смотреть. Смотреть, как шевелятся непрерывно губы, как они влажно блестят, и каждую секунду запрещать себе мечтать заполнить каждую их складочку своим дыханием, запрещать опускать взгляд на ключицы под воротом, которые целовать бы долгими-долгими ночами, и шептать в них бесконечные признания. — Плечо не беспокоит? — Бывает, если во сне повернусь на левый бок, потом целый день ноет. — Тебе ведь прописывали что-то, пьёшь таблетки? — Не таблетки, витамины просто. Забываю, если честно. — Эй, нужно слушать врачей! И питаться нормально, поди каждый день бургеры или пиццу заказываете с этим Сехуном? — Бэкхён, ты как мой папочка! Хватит кудахтать, хватит с меня двух наседок. Хотя приятно, спасибо. Ром заканчивается, и Бэкхён просит повторить, не желая думать о том втором. — А как у тебя на личном, дорогой альфоненавистник? Всё так же отшиваешь каждого, осмелившегося пригласить тебя на чашку кофе? — Никого я не отшиваю, они сами отваливаются. Со мной сложно. Ты же знаешь, у меня целый список требований к альфе. — Ты со своим списком никогда пару не найдёшь. А вон тот высокий мужик за угловым столиком, между прочим, с тебя глаз не спускает с самого твоего прихода. Бэкхён фыркает, припадает губами к бокалу и словно невзначай оглядывается. На незнакомом альфе синий костюм, узел галстука ослаблен, и он смотрит открыто, без капли стеснения. Бэкхёна слегка передёргивает, но только от внезапно охватившего раздражения. Тяги к другим альфам он не испытывает уже больше года, будто у его тела обнаружилась аллергия на всех, кто не Чанёль. И если не его длинные пальцы с мягкими подушечками, не его большие ладони с проступающими венами, не его ресницы и не его крупный, острый кадык, о который никак не получается не спотыкаться взглядом, то и не нужно. Бэкхёну сложно временами чисто физически, но ничего, держится, выбора всё равно не предоставляли. Чанёль придвигается вдруг ближе, наклоняется, обдавая ухо рваным дыханием, заглядывает в глаза, заставляя посмотреть на него, не подозревая, насколько жестоко поступает. Бэкхён чувствует, как заполняется низ живота щекочущим теплом, как набухают вены по всему телу, будто крови в один миг прибавилось на литр, и облизывает сухие губы. — Мне отойти на пару минут, может? Он точно подойдёт познакомиться, он уже на низком старте, гляди! Чанёль смеётся неловко, а Бэкхён опускает глаза, чтобы не видно было, как больно слышать такое от альфы, которому уже открылся настолько, насколько сам себя не знал, и отдал бы всё без вопросов по первому требованию. Квартиру, машину, кредитку, сердце, тело и всех своих будущих детей, которых хочется, чего уж врать. Только от него одного хочется, чтобы с такими же ушами эльфийскими, добрыми глазами и безмерной, чрезмерной заботой. Пусть и о личной жизни не с ним. Слышать это от Чанёля очень больно, но терпимо, клокочет внутри и жжётся, но Бэкхён давно ждал чего-то подобного, должно было когда-то случиться, и успел подготовиться. Он перекатывает по внутренностям чугунный шар сожалений и вины и выливает всю тяжесть его в жгучую обиду, осознавая с горечью, что добрые шутки у него на сегодня закончились. — Нет, специально не нужно, спасибо. Я дождусь момента, когда ты пойдёшь отчитываться по телефону Кёнсу где ты, с кем, чем конкретно занят и во сколько вернёшься, и уж тогда отдамся ему прямо на том столе, но тогда ты будь добр, не мешай. Улыбка соскальзывает с лица Чанёля, будто и не было, он просто смотрит ничего не выражающими глазами, и Бэкхёну больших трудов стоит выдержать этот жуткий, тяжёлый взгляд, от которого внутренности слипаются в мерзкий комок и поднимаются к самому горлу. Чанёль смаргивает и хмурится. — Прости, не думал, что тебя заденет. — Меня не задело. Но не нужно учить меня жизни, у меня опыта в съёме альф на одну ночь побольше твоего. И не появляется между ними никакой неловкости, только обоюдная горечь, просто в один миг больше не хочется говорить, и молчать оказывается всё равно приятно, больно немного, но хорошо. Самое сладкое наслаждение то, которое через страдание, и Бэкхён прикрывает глаза и терпеливо ждёт, когда схлынет и отпустит их обоих. Ведь если не с ним, то с кем ещё можно так откровенно и отчаянно быть собой? Говорить, что вздумается, грубить, когда хочется. Лишь бы только не встал между ними никто. Точнее, кое-кто, кто уже отбирает Чанёля у Бэкхёна по кусочку день за днём, и звонит уже две минуты без перерыва, а Чанёль, кажется, даже не собирается брать трубку. Бэкхён фыркает, встряхивая всё ещё чуть влажные густые волосы на затылке, трёт под носом совсем уже выветрившейся лавандой на запястье, вспоминая совсем некстати, что Чанёль её любит, и не выдерживает. — Чанёль, телефон. — Как трудно, наверное, быть твоим альфой. — Я сказал тебе это ещё при первой встрече. Тебе звонят. — Да, я помню. Ты сказал, что у тебя невыносимый характер и тяжёлая рука, а я тут же пообещал никогда не набиваться тебе в любовники. Знал бы я тогда… Чанёль осекается и, сделав неловкий вдох, давится воздухом, а Бэкхён щурит глаза и надеется, что сожаление в чужих словах ему причудилось из-за трёх бокалов крепкого алкоголя. Голова кружится, злость отползает куда-то на задний план, Бэкхёну вдруг невыносимо хочется плакать. — Чанёль, ответь ему. Телефон вновь и вновь разрывается стандартным рингтоном, Чанёль не обращает на него никакого внимания, постукивает зажигалкой по распластанной на стойке ладони, а Бэкхён всматривается в его профиль и отсчитывает секунды парами по ленивым взмахам чужих ресниц. Спустя ещё полминуты выуживает вибрирующий телефон из чужого кармана, стараясь, пытаясь изо всех оставшихся сил не обращать внимания на такое близкое тепло желанного тела, и нажимает кнопку вызова. — Алло, Кёнсу. Да, это Бэкхён. Мы в баре, Чанёль немного перебрал, но я посажу его в такси, не волнуйся. Да, вдвоём. Нет, на серьёзные разговоры, боюсь, он уже не способен. Да, я передам. Хорошо. Пожалуйста. Пока. Телефон падает плашмя на стойку, Бэкхён встряхивает волосы пальцами, оглядывает зал, не решаясь посмотреть на Чанёля, и выдыхает шумно, словно до конца выжимая лёгкие. — Дома тебя ждёт серьезный разговор. — Не дома. Мы не живём вместе. — Разве? Я, кажется, что-то упустил. — Бэкхён, почему ты злишься? Бэкхён поворачивается к Чанёлю и тут же об этом жалеет: у него в глазах обида и непонимание, но страстное желание понять, и омега чувствует, что от разговора ему уйти не удастся, и вдруг становится страшно. Страшно, что прокололся самым идиотским способом, что Чанёль обо всём догадался, и как это теперь пережить — неизвестно. Но Чанёль не понимает или мастерски притворяется глупым, может, он и пьян не на самом деле, он лишь хлопает своими чёрными длинными ресницами. Бэкхёна трясёт от волнения, злости и страха, но он врёт. — Я не злюсь. Точнее… не на тебя. Я не буду извиняться, ладно? Позвони Кёнсу, я думаю, ему это сейчас нужно. — Бэкхён, а что нужно тебе? Ноги заливает слабостью, будто чугуном, но Бэкхён упрямо вытягивает их, спрыгивает с высокого стула и надеется, что его дрожащих губ Чанёль не увидит. Ни губ, ни паники в глазах, только яд в словах, чтобы неповадно было в душу лезть просто так, из интереса. И злость приливает медленно, победно шипя, горчит на корне языка. — Правда хочешь знать? — Хочу. — Прямо сейчас мне нужен толстый член в заднице. И я с твоего позволения и твоей лёгкой руки пойду знакомиться с тем парнем, которому я уже понравился. Не люблю сложности. А ты позвони Кёнсу, он беспокоится за тебя. И поезжай домой. В лицо Чанёлю омега не смотрит, боится до ужаса, с трудом вытряхивает из пачки сигарету, зажимает её губами и взмахивает ладонью на прощание. Чанёль не отвечает и не двигается, и Бэкхён разворачивается быстро, чтобы не струсить. Незнакомец замечает приближающегося омегу и щурится неверяще, но потом растягивает пухлые губы в слащавой улыбке, Бэкхёна мурашки пробирают дрожью до костей, но ему хватает самообладания не выдать своего отвращения. Секса не хочется, хочется домой, под одеяло, отключиться и проспать до обеда без снов, без мечт, без пустых ожиданий и надежд. Но Чанёль всё ещё смотрит, Бэкхён чувствует его прожигающий, сердитый взгляд затылком, и нужно показать ему, нужно доказать наглядно: я тоже омега, я красивый, видишь? Я умею соблазнять, знаешь? Я могу быть твоим — хочешь? И Бэкхён расстёгивает ещё одну пуговицу на рубашке, будто невзначай, и улыбается своей фирменной, давно забытой блядской улыбочкой, от которой крышу сносило у всех его бывших в одну секунду. На очередного альфу она действует безотказно, он дуреет с одного взгляда, предлагает коктейли, представляется, признаётся: «Да я впервые здесь, никак не ожидал встретить здесь такого омегу. Теперь буду часто заглядывать. Я как тебя увидел…», — Бэкхёну неинтересно, но нужно слушать, кивать и многообещающе улыбаться, потому что в затылке ноет уже ощутимо. И он не выдерживает, оборачивается словно случайно и тут же жалеет, потому что Чанёль смотрит растерянно, грустно и зло одновременно, так, словно Бэкхён принадлежит только ему, и он никак не может понять, почему он сидит не рядом, почему с ним другой альфа. И Бэкхён понимает, что и сам верит этому взгляду, но не может позволить себе сдаться сейчас, хоть и жалеет о каждом резком слове, что вырвалось сегодня из его рта. Бэкхён прячет глаза, тихонько скулит про себя: «Уезжай-уезжай-уезжай-пожалуйста-уезжай», — альфа несёт какую-то чушь про свой потрясающе разнообразный мини-бар в спальне, Бэкхён что-то отвечает, вливает в себя стопку водки и едва не давится, когда на колено ложится узкая ладонь. — Может, поедем ко мне? — Он поедет к себе домой. Со мной. Чанёль возникает за спиной не слышно, и в глазах его такая ярость, что Бэкхёну на мгновение становится по-настоящему страшно, и он встаёт, потому что нельзя отказать, когда вот так смотрят, и таким голосом требуют. Альфа тушуется тоже, вжимаясь в диван и поднимая руки, мол, чувак, всё понял, не очень-то и хотелось, а Бэкхёну и обидно, и плевать. Чанёль берёт его за руку, и это больно чертовски, потому что несмотря на то, что он злой и пьяный, пальцы его дрожат, и касания выходят нежными и мягкими. В такие завернуться бы и не отпускать. Бэкхён лишь кивает коротко и послушно бредёт вслед за Чанёлем к выходу, молчит, пока Чанёль ловит такси, и не произносит ни слова, пока они поднимаются в его квартиру. Замок тихо щёлкает, туфли падают на ламинат с глухим стуком, Бэкхён проходит в ванную и торопливо умывает лицо. Чанёль скрывается в глубине квартиры, и омеге больших трудов стоит успокоить дыхание и усмирить разогнавшееся сердце, которое вопит: «Сейчас, признайся сейчас!» — Чёрта с два, — отвечает Бэкхён, прожигает собственное отражение долгим пристальным взглядом, утирает лицо и отправляется в спальню. Чанёль стоит у окна, обнажённый по пояс, и у Бэкхёна сердце останавливается, чтобы вскинуться в груди и забиться в три раза быстрее. Альфа медленно поворачивается, показывая идеальный торс, широкие плечи и тонкую дорожку волос под пупком, Бэкхён смаргивает и отводит взгляд, чтобы не думать, куда она ведёт. — С ума сошёл? Оденься. — Ты ведь хотел член. Я готов дать его тебе. И ты не любишь сложности, а я уже здесь, так что раздевайся. — Прекрати! — Почему? Ты не этого разве хотел? Или я не подхожу по каким-то пунктам твоего списка? Тот альфа из бара тебе подходил, а со мной что не так, Бэкхён? — Всё не так, убирайся отсюда. — Я уйду, но сначала хочу кое-что узнать. Сколько альф уже побывало здесь? — Сколько раз за ночь ты трахаешь Кёнсу? Бэкхён нападает вместо того, чтобы защищаться, и Чанёль теряется на пару секунд, чтобы нахмуриться и тут же вновь вскинуть брови. Он молчит, и Бэкхён заливается алой краской, осознав, что только что сказал. Чанёль опускает голову, прикусывает губу и вдруг усмехается задорно, у Бэкхёна по спине пробегает ледяной поток мурашек. — Хм, забавно. Он спросил то же самое в последний раз, когда я собирался к тебе. «Сколько раз за ночь ты успеваешь трахнуть Бэкхёна, прежде чем залезть спать в мою постель?». И знаешь, после этого вопроса мне больше не хочется к нему возвращаться. После того, как он посмел так тебя оскорбить. Уже почти месяц. Я засиживаюсь в офисе допоздна, шатаюсь по барам вечерами напролёт, пытаюсь изо всех сил снова смотреть на него, как прежде, но не выходит. А твои слова меня совсем не обидели. Будто с тобой и правда можно обсуждать даже настолько личное. Так вот, я не трахаю Кёнсу уже почти три недели и, если тебе интересно, больше не собираюсь. А теперь ты ответь. Скольких альф ты сюда приводил? Чанёль подходит ближе, ступает неслышно, утопая босыми ступнями в ворсе ковра, а Бэкхён думать ни о чём не может, потому что желанный альфа слишком близко и слишком откровенно, и теперь его очередь вывернуть душу, но всё ещё страшно. Чанёль подходит вплотную, поддевает костяшкой пальца его подбородок, и не оставляет никакой возможности увернуться или отвести глаза. — Здесь не было ни одного альфы. Никогда. — Почему? Взгляд Чанёля взволнованный и напряжённый, Бэкхён не может сопротивляться ему, сдаётся и опускает плечи, с них словно соскальзывает броня, и омега обмякает, готовый падать в объятия или на колени — как прикажут. Он выдыхает рывком последние сомнения и страх и улыбается через боль в горле и груди. — Потому что единственный альфа, которого я бы хотел видеть в своей постели, пообещал мне, что его там никогда не будет. Глаза Чанёля вспыхивают и распахиваются ещё шире, и Бэкхён теряется где-то в красноватой ряби радужки. Чанёль выдыхает порывисто, подаётся навстречу, почти приклеивается к Бэкхёну всем напряжённым обнажённым телом, омеге дурно, тяжело дышать и очень хорошо — вот так близко. Альфа лишь слегка, несмело будто, касается кончиками пальцев его бёдер, острых вершин тазовых косточек под выправленной рубашкой, губами невесомо трогает пылающую скулу, висок, целует коротко и сухо под бровью. А у Бэкхёна сердце останавливается и пытается жить дальше трижды в секунду, когда он поднимает взгляд, и его ресницы упираются в колкий подбородок. Руки дрожат, и не получается, как бы ни хотелось, обнять. Чанёль наклоняется близко-близко, гладит щёки ладонями, Бэкхён всё ещё не верит в происходящее и изо всех сил сдерживает слёзы, выступившие в глазах, и только зажмуривается, когда Чанёль целует его в губы. Мир выворачивается наизнанку, сквозь грудную клетку будто проходит огромное сверло, разворачивая там всё в кровь, но Бэкхён улыбается в поцелуй, осознавая, что это всё его естество рвётся наружу, к нему, в него. Чанёль отрывается от губ лишь для того, чтобы поцеловать в кончик носа и лоб, и обнять так крепко, что дышать Бэкхёну снова нечем, но он разваливается в его объятиях на части и не хочет больше думать, хочет просто быть только для него. Чанёль громко сглатывает вставшую в горле слюну, запрокидывает назад голову и спустя пару мгновений целует Бэкхёна в макушку, осторожно поглаживая по спине. — Этот альфа просто идиот, знаешь? — Знаю. Ненавижу тебя. — Простишь меня? — За что? — За то, что был дураком так долго. Я ведь пока он не поставил ультиматум: либо ты, либо он — даже не представлял… что ты мне настолько нужен. Три недели выдержал кое-как, а сегодня сорвался. А когда с тем мужиком тебя увидел… просто крышу снесло. — Ты сам меня к нему отправил. — Прости. — Только если пообещаешь мне больше ничего не обещать. Никакой дружбы и всякого такого. А ещё продемонстрируешь прямо сейчас, что моя шутеечка про двадцать три минуты была несправедливой. — Боже, Бэк… — Что? Я всё ещё хочу толстый член! — Бэкхён вскидывает голову, в глазах его ещё стоят слёзы, но на губах уже расцветает лукавая улыбочка из разряда блядских, но теплее, искреннее и роднее. — Ладно, шучу. Теперь ведь можно? Мы вместе ведь теперь, нет? У меня пошлых шуток полный рот, ты же знаешь, привыкай, я больше не собираюсь… Чанёль затыкает этот самый рот собственными губами, не то не выдержав, не то опасаясь продолжения, и Бэкхён понимает, что ничего приятнее, чем целовать своего собственного идиота, попросту не существует. Особенно, если он по совместительству твой самый лучший друг.