Идеальная защита

Акутагава жаждет развить свою защиту, идеальную, способную сожрать все на своем пути, способную сравниться с богами этого мира и даже стать на ступень выше. Дарующую абсолютную неуязвимость. Звуки выстрелов все еще отдаются гулким эхом в памяти. Раз, два, три. Три гвоздя в крышку гроба. Пока крышка прибита не настолько сильно, пока он еще может выбраться. С каждым днем кажется, что стенки сдвигаются, сдавливают все сильнее, ему становится неуютно в своем теле. В том, в котором он дрожал на коленях перед Дадзаем. Трясся, как испуганный белый кролик, в то время как хотел быть сильным и хитрым, но оказался не способен даже заманить в нору какую-нибудь глупую Алису. Дадзай не был Королевой Червей, не был Шляпником, но все же был чуточку безумным, и это безумие заразило Акутагаву. Все время, свободное от заданий мафии, он проводит в теннисном клубе. Это влетело бы ему в копеечку, если бы Портовую Мафию не боялись так же сильно, как он хотел бы, чтобы боялись его самого. Автомат выстреливает теннисные мячики сначала на самом медленном режиме, потом все быстрее. Расемон учится быть беспощадной машиной, пожирающей все на пути, разрывающей мир в клочья, но слишком медленно. Акутагава чувствует себя гусеницей. Он не способен избавиться от липкого кокона, сковывающего его, дергается в беспомощных конвульсиях и даже кричать не может, ведь гусеницы не кричат. Глотку затыкает злость и самолюбие, и он глухо кашляет. Мячи врезаются в тело на скорости шестьдесят километров в час. Наверное, это больно, но после сотого раза уже непонятно. Его тело — один большой синяк, скрытый под плащом. Фиолетовые разводы на лице он тщательно замазывает, благо, косметика способна скрыть внешние проявления внутренних проблем. Акутагава ходит бледный, как вампир, Дадзай смеется, что ему нужно чаще бывать на солнце. Если бы он был и вправду вампиром, солнце спалило бы все его проблемы, а Дадзай уж и вовсе был бы рад подставить свое лицо солнцу и сгореть, но они не вампиры, а просто люди, пусть и со сверхспособностями. Акутагава возвращается в полупустую квартиру всегда под утро. Серые тени расползаются по дому, словно боятся его, обнажают одинокий стул рядом с таким же одиноким столом. Акутагаву устраивает «спартанская» обстановка. Ему кажется, Дадзай живет так же. В конце концов, зачем самоубийце париться об интерьере. Но иногда Акутагава представляет, как Дадзай, возвращаясь домой, первым делом хватается за каталог Икеи, придирчиво выбирает новый столик, который бы гармонировал с мебелью из предыдущей коллекции. Акутагава громко смеется, соседей он не разбудит, они все давно съехали, стоило только узнать, что рядом поселился Пес Портовой мафии. Про Акутагаву говорят, что он опасен и непредсказуем и что в своем плаще он даже спит. Бывает, сплетни не ошибаются. Он ложится на продавленную кровать со скрипучими пружинами прямо в плаще. Долго смотрит в потолок и только потом словно набравшись сил, трогает ткань чуть выше локтя, там, где его касался Дадзай. Сминает ткань, хочет вырвать этот чертов кусок, хочет, чтобы Расемон сожрал его слабость. Ему нужно освободиться от этой мании, от человека, который никогда его не оценит. Он словно смотрит на Акутагаву сквозь свои бинты и ничего не замечает. Или замечает, но ему плевать, как плевать, что будет, если очередное его самоубийство окажется удачным. И Акутагава хочет, чтобы петля наконец затянулась на его шее, когда Дадзай уходит из мафии. Чтобы балка не сломалась, веревка не лопнула и мертвое тело, которое пять минут назад было Осаму Дадзаем, осталось сиротливо качаться в полуметре от пола. Да пусть он наконец утонет! Рыбы выжрут ему глаза, бинты запутаются в водорослях, ногти слезут, и в этом распухшем трупе никогда не признают бывшего босса Портовой мафии. Акутагава все так же ходит на работу, только теперь он не пес Дадзая. У него самого появились подчиненные. Верный спаниель Ичие Хигучи. Она бы сделала все, что бы ни приказал Акутагава. И беспрекословно стреляет, направив пистолет чуть выше колена. Целится так, чтобы не задеть важных артерий. Она не говорит, но Акутагава знает, что Хигучи никогда не причинила бы ему вреда нарочно. Ей не нравится идея тренировок с пистолетом, но лучше с ней, чем без нее. Про Акутагаву говорят, что он жесток, но жесток он и по отношению к себе. Звуки выстрелов сливаются в бесконечную трель, так поют птицы по утрам — назойливо и противно, но, когда ты уже проснулся, песня превращается в прекрасную. Пес Портовой мафии готов наслаждаться ей, если так нужно. Акутагава не любит пистолеты, автоматы, да и любое оружие — оно для тех, кто не имеет собственной силы, но сейчас оно способно помочь обрести ее. Патроны меняются один за другим, выстрелы становятся все быстрее. Капелька пота ползет по виску Хигучи. Расемон пропускает пулю, всего одну, больше он не допускает промашек. Акутагава продолжает, несмотря на стекающую с левой руки кровь, с той, что касался Дадзай. Ему ее не жалко, отбрасывают же ящерицы хвосты в случае опасности, и он бы отбросил любую конечность, которой коснулся Дадзай, настолько тот опасен. Он отравил его ядом и исчез, не оставив лекарства. Акутагава кашляет, но уничтожает последнюю пулю. Хигучи позволяет рукам задрожать только когда закрывает за собой дверь, выходя в коридор. Ее начальник не знает границ, все они кругом безумные, балансирующие на лезвии бритвы. Один заражает другого, и так по кругу. Акутагава смеется, кашляет и опять смеется. У него есть идеальная защита. Способная сожрать все на своем пути, способная сравниться с богами и даже стать на ступень выше. Дарующая абсолютную неуязвимость. Но против Дадзая защиты нет.