Сила времени

А я не сумасшедший — и все это явно не сон «Черный кот»

Не бывает хороших и плохих людей. Я твердо убежден в том, что только жизнь делит нас на эти категории, и только общество клеит на тебя этикетку испорченного. Не могу назвать себя ни тем, ни другим — впрочем, судить все равно будет общество, как в принципе и все на этом свете. Ни Бог, ни закон, ни нормы морали (опять же, писаные обществом) — только люди. Люди поднимают митинги, планируют великие революции и создают общественные движения. И, в конце концов, добиваются своего. Потому что общество — отлаженный орган и его невозможно подавить. Если уж речь зашла об обществе, то меня никогда не принимали в нем. Первой предпосылкой для этого был случай, произошедший, когда мне было шесть лет. Тогда, влеченный своей прогрессирующей болезнью, я разбил отцовским молотком все часы в доме; немецкие, с кукушкой, подаренные тетей Маргарет, пару настольных, и собственный будильник. Их тиканье всегда было страшнейшим из моих кошмаров. Каждую ночь мне снились ужасные вещи; стрелки Биг-Бена, которые перерезали мне горло, будильник, не замолкающий ни на секунду с его адской трелью, и даже та самая кукушка была для юного меня черным вороном с красными, налитыми кровью глазами. Этот поступок мои родители сочли не более чем детской шалостью. Я никогда не следил за временем. Мне казалось, что это оно следит за мной. И часы с каждым днем укореняли мою паранойю. Куда бы я ни пошел, в какую бы комнату ни вошел — везде были часы. Когда я спросил своих родителей, слышат ли они тиканье в заполненной гостями комнате на шумном празднике, они что-то заподозрили. Я был проверен у психиатра и тот определил мой диагноз (который я считаю в корне неправильным) — мономания с развивающимся обессивно-компульсивным расстройством. Разве человек с такой глубокой психологической проблемой может так объективно мыслить? Но тогда, в детстве, я не мог возразить против своего диагноза, а для своих родителей, первого своего общества, я сразу стал изгоем. Закончив начальную школу в статусе местного сумасшедшего, я уехал учиться в Лондон, чтобы получить среднее образование и быть как можно дальше от родителей. Мои желания с желаниями родителей совпадали; никому из них не нужен был их ненормальный сын. Будучи подростком, я видел мир в черно-белых тонах; видел перед собой только одну цель — сделать себя неподвластным времени. Я жил и живу до сих пор без всякого о нем понимания. В комнате, которую я снимал, я избавился от часов и приходил на занятия либо слишком рано, либо слишком поздно. Хозяйка квартиры никогда не спрашивала меня о ночных прогулках и ранних подъемах, а я не желал никому рассказывать о своем прошлом. Так я жил несколько лет, пока не закончил обучение, и у меня больше не было попечения родных, которые высылали мне деньги. Тогда, оставшись без всяких средств к существованию, я покинул свою прекрасную комнату близ Монтегю-стрит, и долгое время скитался по городу в поисках бесплатных ночлежек и питания для бездомных. У меня не было друзей и даже знакомых, которые могли бы помочь. Я не нуждался в отношениях или чьем-либо обществе. Я и общество с шести лет были понятиями несовместимыми. Работа, которой я перебивался, была недолгой. Меня увольнял один работодатель за другим, узнавая, что я совершенно не в ладах со временем. Между тем у меня крепла любовь к алкоголю, и все заработанные деньги я пропивал в одном из любимых пабов на окраине. Я не был алкоголиком и сейчас им не являюсь, но если бы не алкоголь, то я не познакомился бы с таким замечательным человеком, как Ричард Бомон. Ричард Бомон стал новой главой в моей жизни. Однажды познакомившись в пабе, я разом нашел себе и друга, и жилье. Он был любимцем женщин; высокий и смуглый, обаятельный и харизматичный мужчина двадцати семи лет. Но на долгие отношения, как и я, Ричард способен не был. Ему отравлял жизнь самый настоящий алкоголизм: больше половины его солидной зарплаты банковского работника уходила на выпивку, а женщины, узнавая об этом недуге, сбегали одна за другой. Пьяный Ричард страшно буянил, и вспышки его внезапного гнева иногда отражались и на мне, но, без сомнения, даже с этой проблемой он был моим спасителем. После того, как я переехал к нему жить, я сразу обговорил вопросы, связанные с часами: их не должно быть в доме, а если он также щепетильно, как и все, следит за своим временем, то пусть носит электронные. К этой моей «странности» Ричард отнесся совершенно серьезно, также как я к его отчаянному алкоголизму. Итак, я был безмерно счастлив встретить человека, который не считал меня чудаком. Так проходили прекрасные месяцы у Ричарда Бомона: мне больше незачем было беспокоиться о ночлеге и пропитании, а ему — об отсутствии друзей. Конечно, я не хотел быть ему обузой и приживальцем, поэтому устроился расклейщиком листовок, что не требовало никакого опыта и графика. Я вносил посильный вклад в наш бюджет и оставался доволен своей комфортной жизнью вне времени и общества. Наша дружба длилась больше пяти лет. За все это время я не обнаружил никакой положительной прогрессии своей мнимой болезни, и, более того, научился мириться с алкоголизмом Ричарда. Он нечасто распространялся о своем прошлом, будучи навеселе. Во многом я думал, что единственные его пороки — падкость на женщин и алкоголь, до недавнего времени. В один из вечеров, завалившись после работы в усмерть пьяным, он заплетающимся языком повторял и повторял одно и то же «Они найдут… они нашли! Жди гостей… жди гостей». На следующий день за ним приехала полиция, и я был вынужден стоять на пороге нашего дома и чувствовать себя самым обманутым и потерянным человеком на планете. Вскоре выяснилось, что старина Ричард позаботился обо мне, сев в тюрьму за финансовые махинации: он отписал мне наш дом, который ему достался от бабки, и свою банковскую контору. Я не был в состоянии заниматься бизнесом, собственно, я никогда не был к нему расположен. Я не умел ни управлять людьми, ни заботиться о финансах. Я распустил штаб банка и продал помещение, которое занимала контора. Это позволило мне не заботиться о деньгах еще много лет, но придерживался я строжайшей экономии. После того, как Ричард Бомон покинул мою жизнь, я ужасно скучал по такому собеседнику и другу. Я ходил в наш любимый паб, где коротал вечера. В этом темном, грязном месте, где подавали разбавленный алкоголь и собирались люди, так сказать, «отпетые», я чувствовал себя невероятно комфортно. Оттуда я не раз возвращался с женщинами, но секс, который неизменно следовал за полупьяными посиделками в пабе, мне никогда не нравился. Я занимался этим потому, что казался себе чуть более «нормальным» для общества, которое когда-то предало меня. Такие мысли влекли за собой депрессию, и вскоре я стал замечать, что существенно изменился. Мне было тридцать два, когда я понял, что каждая незначительная деталь становилась объектом моего чрезмерного, чрезвычайного внимания. Я обдумывал случайные фразы, по часу рассматривал объявления на столбах и рекламных щитах, замечал то, на что даже не смотрят другие. Я носил в своей голове безумное количество информации, которая, как мне казалось, когда-то пригодится. Я впервые так остро чувствовал сильное обострение моей, до этого не проявлявшейся, болезни. В один из вечеров в пабе я познакомился с Джесс. Она флиртовала со мной, но мое внимание было приковано к ее неровным стрелкам на глазах, сеченым рыжим волосам и торчащей из платья нитке. Последняя до смешного загипнотизировала меня, и в какой-то момент я даже забыл, о чем мы разговаривали. — Прости, слишком увлекся красотой твоих глаз, — соврал я, — на чем мы остановились? — Я сказала, что не прочь уехать сейчас отсюда. Может, — Джесс гладила мою ногу и пила коктейль из полосатой трубочки, — мы поедем к тебе? — Это отличная идея. По пути до дома я отвечал ей сухо и односложно. Ни намека на заинтересованность. Но это ее, кажется, не волновало. Я все еще думал о торчащей нитке и пытался следить за дорогой. Было слишком поздно, чтобы высадить ее на шоссе, да и жаль. Я хотел бы сконцентрироваться на руле, но мне постоянно мешали горящие вывески и странное тиканье. Тиканью этому еще в пабе я придал значение, но подумал, что это вновь чьи-то наручные часы. От этого тиканья у меня кровь стыла в жилах. На самом деле, тогда мне казалось, что это снова приступ паранойи и действие крепкого алкоголя. Я остановил машину, и, к удивлению спутницы, со всей силы ударил по рулю, оттого прозвучал резкий и громкий автомобильный гудок. Он на доли секунд приглушил звучание призрачных часов, и я успокоился. Оказавшись с Джесс в постели, я думал совсем не о том, зачем мы собственно в ней оказались. Тиканье, тиканье, тиканье. Я вжимался в простыни под ничего не значащие для меня всхлипы снизу. Когда она заснула, я в полной мере ощутил громкость, с которой часы били набатом в ночной тишине. Я вслушивался в каждый звук, и секундный бит стрелок казался мне адским. Я принялся ходить по дому в тщетных попытках разыскать источник тиканья. Включая свет в одной комнате за другой, я искал часы во всех ящиках, во всех заросших паутиной углах. Я обшарил дом вверх дном, и, добравшись до кухни, прихватил отбойный молоток для мяса, чтобы, найдя часы (которые без сомнения где-то были) сразу же разбить их вдребезги. Я прокручивал момент разбиения часов в своей голове неустанно. Вскоре из неисследованных комнат осталась только спальня. Здесь звук усиливался в сотни раз. Я вооружился фонариком и молотком; вооружился до зубов, вооружился своим трезвеющим рассудком. Если я не нашел бы часы, то, скорее, забил себя этим самым молотком. Я последовательно обыскал шкафы, столы и добрался до кровати. Под нею ничего не оказалось, а вот на ней, к моему неописуемому восторгу, как раз находился источник звука. Это были кварцевые часы, которые, якобы, не издают характерного тиканья. Они были закреплены ремешком на ее руке, и словно бы смеялись надо мной. Тогда я услышал не тиканье. Я услышал смех. Злорадный. Они будто бы смеялись над тем, что я не заметил их сразу. Их не заметил человек, который видит торчащую нитку на аляпистом платье! Они, без сомнения, смеялись над моим сумасшествием. Я не мог вынести этого. Не снимая часов с ее руки (я был слишком импульсивен, чтобы думать о такой мелочи) я с размахом ударил по ним молотком. Стекло рассыпалось на кусочки, стрелки, насколько я видел в свете фонарика и ночном мраке, погнулись и перестали ходить. Тогда я ударил еще раз, для собственного облегчения. К тому моменту, естественно, девушка проснулась. Ее глаза, наполненные страхом, не волновали меня. На ее руке остались кровоподтеки и следы ребристой поверхности моего молотка. Когда я размахнулся в третий раз, она закричала. Это был долгий и пронзительный крик, крик о помощи. Люди в соседних домах могли проснуться, и тогда, движимый только внезапным боем часов, который все еще слабо пищал в этой комнате, я ударил ее по лицу молотком. Это было странное зрелище: я сидел на ней сверху, а кровь и осколки часов мешались в нашей борьбе. Сначала, я полагаю, она не понимала, что я делаю, и была с симпатией настроена на меня. Но тогда она вдруг стала отбиваться и пытаться бежать, что, конечно, меня очень разозлило. Я взял ее за волосы, которые все еще блестели от свежей крови и прощупал вмятину на лбу. Еще раз ударив туда молотком, я окончательно убедился в том, что раскроил ей череп. Это вышло неосознанно. Я просто почувствовал, что должен сделать это. Не задумываясь о последствиях, я с ужасом ловил себя на самых кошмарных вещах: ее кровавое месиво вместо лица, все еще бьющаяся жилка на шее и летевшие в разные стороны зубы. Казалось, у человека почти не было шансов выжить от такой боли. Однако я все еще чувствовал навязчивое биение сердца, и оттого становился только агрессивнее. Я перешел на более сильные удары, более ритмичные и размеренные. Белок глаз оставался на молотке, напоминая желе, а я между тем разбил и губы, и брови. Мое лицо было в чужой крови, а в комнате странно пахло свинцом. Бледное сияние луны из незанавешенных окон создавало впечатление дешевого ужастика. Впрочем, это так и выглядело, но мне было не до сравнений. Раздробив голову, я принялся за тело: тут было существенно легче. Оставляя саднящие раны на уже начинавшем синеть теле, я периодически протирал лоб наволочкой от подушки. Я прощупал пульс, его не было. Я поднес зеркало. Оно не запотело. И тогда меня охватило легкое беспокойство. До меня дошло, что я убил ее. Убил человека. Из-за часов. Из-за часов. Ужасное чувство, когда твое тело не контролирует разум. Об этом странно говорить, но чувствовать — еще хуже. Неужели кто-либо никогда не сталкивался с непроизвольными движениями, вроде как положить предмет не на свое место крепко задумавшись? Только когда непроизвольно убиваешь человека — в разы страннее. Я не отдавал себе отчет. Спустившись на кухню, я пытался накидать в голове план, как незаметно избавиться от трупа. Тогда я взял нож, в полной решимости расчленить тело и разложить его по пакетам, а уже затем подумать над тем, что с этими пакетами делать. Все еще действуя в полумраке, я попытался отрезать одну из рук. Это далось нелегко, поэтому логичнее было бы воспользоваться пилой. Взяв за волосы тело, я положил ее на пол перед кроватью и сходил вниз за инструментами. Работать стало значительно легче. Пакеты, в которые я складывал отрезанные конечности, словно обрубки мяса с рынка, не должны были привлекать никакого внимания. В последний пакет я с особым восторгом уложил голову со спекшейся на ней кровью, и предварительно повертев ее в руках. Все во мне сейчас напоминало отчаянного маньяка. Но таким я никогда не был. Слегка неуравновешенным — да, маньяком — нет. Вся ночь напоминала мне простую случайность. За окном уже светало, а я надеялся разобраться с проблемами трупа до рассвета. Пакеты стояли возле кровати, я в это время наводил марафет в своей спальне. Я снял с кровати постельное белье и застирал матрас, также тщательно выстирав и свои вещи. Понятное дело, что пришлось повозиться с полом и стенами, но в принципе я остался доволен: комната, за исключением пакетов с конечностями, совсем не выглядела как место убийства. В завершение наведения порядка, я принял душ сам, подолгу рассматривая себя в зеркале: на моей шее, на моем лице, на моих руках — кровь и ошметки плоти. Это немного пугало, но в целом я сохранял ангельское спокойствие. Все было сделано почти профессионально. Выйдя из душа я наконец придумал, куда деть конечности. Их нужно вывести в лес и сжечь, так, чтобы ни у кого никогда не возникло никаких вопросов, и убитая для полиции просто «растворилась в воздухе». Я судорожно прокручивал в голове, видел ли кто-нибудь из ее знакомых, что мы уехали той ночью ко мне. Но, к счастью, мне показалось, что я остался полностью незамеченным. И у меня снова появились силы для того, чтобы покончить с этим делом. Проблемы в том, чтобы занести пакеты в машину, почти не было. Было слишком рано для того, чтобы кто-то ходил по улице. Холодный и неприветливый ветер Лондона трепал мои волосы, пока я один за другим выносил труп по частям. Неужели люди настолько слепы? Это показалось мне забавным. Убьешь человека — никто и не заметит. Я выехал в пригород. Солнце все еще было неярким, послерассветным, оттого вероятность того, чтобы меня застали за сжиганием тела, была ничтожно мала. Я был у покатых лесных холмов, и мои глаза после сумрака ночи приятно расслаблялись, а свежий воздух наполнял легкие. Я чувствовал себя вымотанным. Заехав в самую неприметную чащу, окруженную кустами и высокими кедрами, я разжег костер из предварительно заготовленной бумаги и набрал побольше сухих веток. Кроме треска огня я слышал крики птиц, стук копыт пасущихся недалеко овец, и… с ужасом, который охватил меня, я признал, что это тиканье. Я был зол, растерян, возмущен. На трупе уже давно не было часов, также как и в лесу их оказаться просто не могло. Тик-тик-так, звук кошмара. Я решил поскорее расправиться с телом, надеясь, что это избавит от тиканья, или хотя бы приглушит его. Руки, ноги, все летело в костер. Запах гари бил мне в нос, но тиканье ни на секунду не покидало мой рассудок. Стрелки, стрелки, их ход словно были у меня перед глазами, и я почти не мог видеть ничего другого. Неровные очертания останков тела, которые я пытался разглядеть сквозь пелену несуществующего циферблата, превращалось в угли, которые я старательно помешивал. В этом кошмаре наяву я совсем не заметил, что огонь перекидывался на ближайшие деревья: горели и едва различимые кусты дикой малины, и крыжовник, и акация, все распространялось сильным и как будто бы неоткуда взявшимся ветром прямо по сухой земле. Я не паниковал, наоборот — чувствовал себя предельно спокойным. Между тем разгорался настоящий лесной пожар, это я видел отчетливо. Либо тиканье смолкало, либо мне стало только хуже, но у меня были великолепнейшие эмоции. Труп почти выгорел, ногой я помешивал угли в костре, не беспокоясь о том, что моя одежда — о боже мой, — полыхала прямо на мне. Я не ощущал ни жара, ни боли. Я будто бы возносился к небу. Вдалеке были слышны крики, мешавшиеся с легким и почти приятным тиканьем. Между тем оно перестало причинять мне всякий дискомфорт. Огонь уже щекотал мой подбородок, а раскрыв глаза я увидел, что стою в эпицентре возгорания, окруженный стеной огня, прямо рядом с ни капли не прогоревшем трупом — более того, труп оказался… живым. Обезображенная девушка со стертым в кровь лицом хватала меня за ноги, перемещаясь на локтях и двигая беззубым ртом. Без глаз, на ощупь, она пыталась спастись, но мне было все равно. Мне было слишком хорошо, чтобы думать о чем-то. Прекраснейшее море, будоражащий закат — я стремительно несся туда, где мечтал побывать всегда. Где не было ужасающего тиканья часов, ожившего трупа под ногами и огня, который пожирал меня. Я был безмерно счастлив. И, вероятно, мертв.