Шоу Узумаки Наруто

Эта комната всегда для меня была особенной. Маленькое помещение в двенадцать квадратных метров — самое уютное место на Земле. Наверное, я так по дому никогда не скучал, как буду тосковать по этим двум кроватям, стоящим у разных стенок; по одному-единственному письменному столу, который чаще использовался как обеденный; по старенькому, потрёпанному ноутбуку с виндой совершенно не последней; по тумбочкам, в которых не должна была храниться одежда по нормам СанПиНа; по большому деревянному шкафу с пятью вешалками в наборе и, конечно же, по своему соседу. Четыре года назад, когда я только поступал в лучшую художественную академию в нашем городе, даже мысли не мог допустить, что бесшабашно влюблюсь в одного из студентов. И ладно, если бы это была студентка, но нет — пределом моих мечтаний оказался парень. И несмотря на то, что Нью-Джерси являлся свободным штатом в плане выбора партнёра, меня всё же коробила мысль о собственной ненормальности. Я с детства воспитывался в патриархальной семье, где окончательное принятие каких-либо решений всегда оставалось за отцом — Минато, а мама — Кушина — лишь была хранительницей домашнего очага. В средней школе и в пору юношеского максимализма в моём классе даже гнобили мальчика, который посмел признаться в своей ориентации. Я всегда вставал на его сторону и тоже причислялся к изгоям, поедая собственный ланч в грязном туалете, но никогда и не думал, что буду по уши влюблен в представителя сильного пола. И пусть прошло много времени, я не забыл насмешки тогдашних подростков и побаивался реакции окружающих. Проблема ориентации стала решающим звеном в становлении моей самооценки, и, несмотря на то, что к четвёртому курсу факультета живописи у меня было множество друзей и знакомых, я всё равно чувствовал себя одиноким. Длительных отношений в романтическом плане я никогда не заводил, да и, судя по нынешнему положению дел, не заведу очень долго. Одноразовый секс хоть и был выходом, но приносил мало удовлетворения. Особенно эмоционального. А мозолящий глаза по сто раз на дню хмурый сосед никак не желал покидать мою голову, прочно заселившись в подсознании и совершенно не способствуя развитию сексуальной жизни. — Узумаки, твои друзья скоро дверь выломают, если ты им не откроешь прямо сейчас, — сказал наглый квартирант моей черепной коробки и хмуро посмотрел на меня. Моё паршивое настроение можно было практически потрогать в воздухе, но я старательно делал вид, что ничего не случилось. Я поджимал под себя ноги, обхватывал руками коленки, и мне хотелось только одного — послать всех к чёрту. Кроме своего соседа, конечно же, который лежал на собственной кровати и что-то вычерчивал в блокноте. Одно его присутствие не давало сорваться и начать жалеть самого себя. От него будто исходила аура уверенности, которую все принимали почему-то за отчуждённость. — Я не хочу никуда идти, — сказал я достаточно тихо, но так, чтобы меня услышали. — Тогда оторви свою задницу от прогнившего матраса и скажи это им, — тон его голоса не изменился, но в нём всё равно чувствовалось раздражение. — Саске, пожалуйста, ответь, что меня нет, — попросил я, не отрывая взгляда от немного приподнятой черной майки. Чёрный — его любимый цвет. — Я тебе мамочка, что ли? Бегать и отваживать твоих друзей, — он сделал акцент на предпоследнем слове и покрутил в руке угольный карандаш. — Пожалуйста, — как бы я ни старался, а голос всё-таки дрогнул в самый последний момент. И Саске, вероятно, почувствовав что-то неладное, с удивлением посмотрел на меня. Я никогда не показывал себя перед ним слабым и не мог расклеиться сейчас. Просто разом накинувшиеся проблемы слегка выводили из состояния равновесия и съедали душу изнутри. — Хорошо, — спокойно сказал он и двинулся к двери. Я слышал смех своих друзей: мелодичное щебетание Сакуры, торопливую речь Кибы и бархатистый баритон Шино. И хотелось оказаться где угодно, но точно не здесь. Я обманывал их с самого первого курса и продолжал бы делать это до самого выпуска, если бы не эта скандальная история. Мне было стыдно, больно и по-прежнему одиноко. — Только не реви, — предупредил Саске, захлопывая дверь за незваными гостями, и двинулся ко мне, присаживаясь на край кровати. Как-то очень давно я заметил у него привычку заправлять карандаш за ухо. Мне почему-то это показалось настолько причудливым, что я первые месяцы тихо посмеивался над странным заскоком соседа. Но сейчас это выглядело так естественно, что мне хотелось провести пальцами по жёстким волосам и поправить угольный стержень. — Я не баба, — ответил я, но в противоречие своих слов всё же потёр глаза руками. Которые отчего-то тут же защипали. Мой каждый день похож на спуск с русских горок — так почему именно сегодня это выбило меня из колеи? Неужели из-за нагрянувшего так внезапно Сая? Или это влияние сидящего парня рядом со мной? Вся его поза говорила о том, чтобы я рассказал ему всё и уткнулся в любезно подставленное плечо. — Ты сейчас похож на одного из героев шоу Грэма Нортона*, — Саске произнёс эту фразу с британским акцентом. И я тут же сохранил это воспоминание, как одно из лучших. В голове мелькнула мысль о том, что мне не доводилось видеть Учиху таким. — Моя мечта победить на шоу портретист года**, — попытка повторить также провалилась. Я только шмыгнул носом и прикрыл глаза. Слёз на них не было — оно и понятно: проблемы были не так велики, чтобы уж больно убиваться. С Саем мы были знакомы ещё со старших классов, и его перевод из экономической академии в художественную не стал неожиданностью, но всё же оставался для меня нежелательным. В самый первый день в колледже он рассказал всем о моей ориентации. И тем самым привлёк ненужное внимание. Его липкие, мерзкие, пошлые шуточки преследовали меня в стенах корпуса D. Где бы я ни был, Сай всегда умудрялся задеть словом или действием. Сдерживаться было всё труднее, и он буквально вынудил меня на драку с ним. Когда я шёл на встречу, то наивно полагал, что только поговорю с Акаши, но всё закончилось мордобоем. Из учебного заведения меня никто не выгнал, но слухи пошли ещё хлеще, чем раньше, отражаясь на мне не лучшим образом. — Скажи честно, что просто тащишься по Елизавете, — с сарказмом ответил Саске, замечая мою понурую фигуру. От него вообще было невозможно что-то скрыть: несмотря на то, что он старался никуда не лезть, всё равно Учиха видел и знал больше остальных. — Ты прав, я фанат бабушек, — без энтузиазма слабо парировал я. Прядь волос Саске явно щекотала ему шею, но он не предпринимал попыток заправить её за ухо или как-либо ещё убрать. Мне оставалось только следить за мерными покачиваниями отросшей чёлки и подавлять в себе желание прикоснуться. Для надежности мои руки были сцеплены в замок. — Не хочешь рассказать, что случилось? — серьёзно спросил он и пристально посмотрел мне в глаза. Я даже стушевался под напористым взглядом серо-чёрных глаз. — Об этом уже знает вся академия, — после драки с Саем ни у кого не возникло сомнения в моей голубизне. Если бил, значит, он говорил правду. — Я не все, — уверенно кивнул Саске и придвинулся чуть ближе. Он будто безмолвно уверял, что всё будет если не хорошо, то хотя бы терпимо, — не веди себя, как Линдси Лохан. — От дозы наркоты я сейчас бы не отказался, — я вдохнул запах любимого одеколона своего соседа и чуть не застонал. Горький, терпкий, но безумно приятный аромат наполнил лёгкие, и я невольно двинулся ближе к источнику. — Могу принести тайда, — Саске провёл по тыльной стороне моей ладони, успокаивая. — Я гей, — на одном дыхании выпалил я, зажмурившись. Не то что бы было страшно услышать слова осуждения или непонимания. Скорее, мне было неприятно признавать этот факт. Как бы я ни старался убежать от этой стороны своей жизни, рано или поздно она всё равно настигала меня. — И? — изогнув бровь, спросил Саске. Его руки лежали на коленях и совершенно не выдавали хоть толику волнения. А мои давно вспотели и, скорее всего, тряслись. Я засмотрелся на выделяющиеся костяшки и невольно задумался о том, что Учиха регулярно с кем-то дрался. На пальцах были отчётливо видны свежие ссадины, а на коже чуть ниже локтя осталась пара заметных шрамов. — Я гей, — более громко повторил я и развернулся корпусом к собеседнику. — Чувак, это Нью-Джерси. Тут людей цвет твоих трусов будет волновать больше, чем цвет твоей ориентации, — усмехнулся брюнет и склонил голову вбок. — Я гей, и ты живёшь со мной в одной комнате, — чувство, будто я попал на шоу Опры. Все присутствующие могут поаплодировать самому большому придурку за всю историю эфиров. — Это намёк на то, что ты хочешь меня трахнуть? — наигранно ужаснулся Саске и вытащил карандаш. Он тут же встал и подошёл к письменному столу. Я не понимал, что происходило: меня перестало знобить, и плохое настроение постепенно отступало. Сейчас мне казалось, что я всё вполне смогу пережить. И причуды Сая, и влюблённость в Саске. Даже столь противоречивые действия Учихи поднимали настроение: с ним хотелось просто говорить не переставая. Чтобы он вот так вот шутил, сидя на моей кровати, или сравнивал меня с героями дурацких американских шоу, которые давно уже никто не смотрит. — Честно? Скорее наоборот, — решил покаяться я и откинулся на подушку. Уж если признаваться, то до конца. Хуже уже не будет в любом случае. А Саске продолжал что-то искать на нашем общем столе. Мне отчего-то стало так легко, что фигура Сая мелькала только на периферии сознания. Если на мою ориентацию положительно отреагировал сосед, совершенно не упрекая в обмане, то, может, и с друзьями не всё потеряно? — Нашёл, — крикнул он, вытягивая из-под горы мусора свой телефон. Как именно тот там оказался, я знал: Учиха часто забывал свои вещи, когда уходил с головой в работу. А сейчас у них была серьёзная сдача преддипломного проекта, и он уже второй день сидел за чертежом. — Что ты имел в виду под «наоборот»? — Я бы под тебя лёг, — произнёс я, затаив дыхание, и поспешил отвернуться к стенке. Несмотря на то, что я совершенно не жалел о признании, волнение всё же одолевало меня. Ещё месяц — и я больше никогда не увижу Саске. Моё совершенно неприкрытое предложение должно стать для нас либо точкой, либо началом. Но вся личная жизнь моего соседа крутилась только вокруг учёбы, и шанс, что он ответил бы мне взаимностью, находился около нуля, стремящегося к минусу. Только сейчас мне на ум пришла мысль, что я никогда не видел Учиху с кем-то. — «Мой вес на твоих бёдрах, — процитировал он и в подтверждение своих слов забрался на кровать, переворачивая меня на спину и включая старенькую «This Love», — кончики моих пальцев исследуют каждый дюйм твоего тела».*** Весь образ, который я видел на протяжении четырех лет, просто рассыпался на глазах. Впервые я готов был признать, что Саске выглядел не угрюмым, нелюдимым, отстранённым, как могло показаться при поверхностном общении, а счастливым. Он улыбался, флиртовал, завораживал. Я будто влюблялся в него заново, и это чувство было настолько сильным, что у меня просто не осталось выбора, кроме как жить с ним. Слишком самонадеянно полагать, будто всё переболит и отпустит. Такая зависимость не лечится. Простите, дядюшка Фрейд, я безнадёжен. — «И я знаю, что это именно то, чего ты хочешь», — он спел эту строчку с придыханием и затянул меня в поцелуй. Сердце отказывалось слушать последние потуги здравого смысла, и я просто обнял своего соседа за шею, притягивая ближе. — Такой ответ тебя устроит? Даже если это был риторический вопрос, то я не смог бы на него ответить. В данную секунду мне казалось, что я умер и воскрес. Чувства били через край и выключали речь, обоняние, слух — моё тело стало одной сплошной эрогенной зоной. То, как Саске касался меня, невозможно было повторить ни с кем. Он был нежен и груб одновременно. Несмотря на то, что его пальцы ласково поглаживали оголённый участок спины под моей футболкой, я отчетливо осознавал — это мужчина. Кожа не была мягкой и бархатистой: на ней чувствовались мозоли и ссадины, но от этого только ещё больше сносило крышу. Мне нравилось быть подконтрольным. Он не давал перехватить инициативу и умопомрачительно целовал. Я стонал, извивался, кусался и полностью растворялся в нём. Даже если бы сейчас на нас обрушилось это здание, то такая мелочь точно не смогла бы меня оторвать от Саске. Тот напоминал хищника, который наконец-то настиг свою жертву — пленил, связывал, не опускал. Я потерял счёт времени и не мог точно сказать, когда предстал перед ним обнажённым, но отчётливо запомнил прикосновения разгорячённых тел. Меня прошибло, будто электрическим зарядом, и я обвил ногами Учиху, не позволяя отстраниться. — У тебя есть смазка? — глухо спросил он и шлёпнул меня по заднице. — Нет, — я действительно не хранил подобных вещей у себя, перекладывая эту заботу на партнеров. Да и не так уж и часто я был снизу, чтобы таскать с собой этот лишний атрибут. — Тогда отпусти меня, я никуда не денусь, — прошептал Саске, а я сильнее прижал его к себе. Как бы близко мы ни были, мне хотелось залезть ему под кожу, прямо к сердцу, и остаться там навсегда. — Наруто, тебе будет больно. Я слишком долго желал близости со своим соседом, чтобы сейчас отпустить его хотя бы на минуту. Мое неопределённое мычание можно было расценивать как полное несогласие, и Учиха на это только прикрыл глаза. Мои руки действовали отдельно от меня и вовсю ласкали член Саске. Я провёл рукою вдоль ствола и сжал головку, оттянул плоть и сомкнул пальцы в кольцо. Уверенный средний темп, такой, какой нравился мне, и я надеялся, что понравится ему. — Что же… ты… делаешь, — дыхание Учихи сбилось, и на секунду мне показалось, что мы дышим в унисон. Вдох… и я сомкнул пальцы сильнее, размазывая выступившую смазку. Выдох… и Саске поцеловал мою шею, правое плечо, грудь. Он далеко не первый в моей жизни, но я сомневаюсь, что секс с кем-то у меня будет вызывать хоть наполовину такие же эмоции. — Давай уже, — попросил я, не понимая, чего именно. То ли того, чтобы он кончил, то ли того, чтобы вошёл в меня. Только с ним я хотел и снизу, и сверху, и сбоку, и на потолке. Везде, но вместе. Учиха понял всё правильно и, переместив руку на мой член, стал медленно входить. На сухую выходило невыносимо больно, но это помогало спуститься на землю и понять — всё происходило на самом деле. Я сжал зубы и зажмурил глаза; Саске остановился и, просунув руки мне под поясницу, стал массировать выступающий копчик. Он всё-таки достал откуда-то крем и выдавил его на собственный член. И, сделав характерное движение взад-вперёд, предпринял ещё одну попытку войти. Я прогнулся в спине и зашипел: задница саднила, но я всё же был счастлив. Так некстати я начал прислушиваться к песне, что играла по кругу, и даже если раньше я слушал её только на родительской кухне из старого магнитофона, то теперь она явно была включена в список моих любимых. «Я играл в любовь, словно всё было несерьёзным», — мысленно подпел я и наконец-то расслабился, впуская Саске полностью в себя. Взад-вперёд — и он попал по простате, а я отдался на волю кайфу и боли, — «делал вид, что и в самом деле это игра». Он медленно провёл руками по моим бокам и спустился к паху. Я отметил, что он повторил мои недавние движения, и улыбнулся: запомнил. Кто же знал, что Учиха настолько великолепный любовник, умеющий доставлять удовольствие не только своими знаниями, но и умениями в постели. — Скажи, что ты меня любишь, и я дам тебе кончить, — произнёс он, замедляясь. Меня прошибло, и я сам насадился на член, перенимая инициативу. В любви нет золотой середины, и я готов был рискнуть, рассказав ему о чувствах. — Сегодня я считаю себя самым счастливым человеком на Земле****, — процитировал я и подался вперёд, целуя. — У каждого свои недостатки*****, — ответил мне Саске тем же и толкнулся в последний раз, кончая и доводя меня до оргазма вслед за собой. А я понял, что эта цитата может сказать больше, чем тысячи «люблю». Он готов принять меня таким, какой я есть, и это ли не самое важное в жизни? Не зря же ещё Марк говорил: «Слишком старательные поиски слов часто портят всю речь. Лучшие слова — это те, которые являются сами собой; они кажутся подсказанными самой правдой»******. И разве меня могли волновать происки Сая в такой момент? Пожалуй, стоило бы извиниться перед друзьями и предложить Саске съехаться после института. Обязательно, а пока что мне оставалось только ловить кайф.