From Gold

Прыжок. Идеальное приземление и он идеально встает на правую ногу, идеально только на вид, в раздевалке он снова с болью снимает коньки и разматывает стертые в кровь ноги. Даже временные мозоли и натертости от постоянных тренировок не спасают нежную кожу молочного цвета, настолько нежную, что она позволяет разглядеть тонкие венки небесного цвета. Русская фея голубой крови. Он терпеть не может свои ноги, изуродованные вечными ссадинами и кровавыми потеками. Люди вокруг видят его вечно хмурым, слишком серьезным для своих семнадцати лет парня, а у него за плечами две мировых победы и золото кубка Ростелеком, ему ничего не стоит улыбнуться, просто нет ради кого. Он один. Все время один. Дома. В метро. На тренировке. За ужином. Ест он, молча, снова что-то печатая в телефоне, если вообще что-то ест, недоедание при его росте его не волновало. Его в принципе мало что могло взволновать, если конечно, это не касалось карьере. Это пугало только людей вокруг него и каждый, будто считал своим долгом подойти и намекнуть на то, как худощаво он выглядит, и не то чтобы никого не интересовала причина его недоедания, просто ни у кого не хватало смелости спросить напрямую, даже у родного тренера. Дедушка в очередной раз срывал трубку, спрашивая как дела у внука, на что тот отвечал односложными фразами вроде: «Все в норме», «Я в порядке», «Окей». Он один. По крайней мере, так думали люди, но ему всегда было наплевать на мнение вокруг, он жил, так как умел, так как считал правильным. Он никогда не был один, где-то там, за две тысячи километров, он строчил единственному важному ему человеку, они были вместе. Дома, в метро, на тренировке, за ужином. С каждым днем разлука становилась все невозможнее, а сообщения не могли заменить теплых объятий и влажных поцелуев. Они оба брали от телефона максимум того что он мог им предоставить слыша через трубку только глухие стоны и ощущая собственные руки там где были так нужны чужие прикосновения. Единственное что ему пока что было важно это тренировки. Он жил только ради того чтобы продолжать стоять на льду. Его взгляд тускнел с каждым днем, заставляя людей вокруг все больше и больше волноваться о нем. Яков давно хотел вернуть парня к себе в квартиру и следить за ним как за родным сыном, но тот не позволял сделать и шага ему на встречу. — Со мной все в полном порядке, прекратите доставать, задрали уже все спрашивать, что со мной. Что дальше делать, Лутц или тулуп? — огрызался парень, переводя тему в другую сторону, каждый раз, как только пожилой тренер пытался узнать у мальчишки, что с ним происходит. В такие моменты Яков точно решал, что пора ему на пенсию, хотя так он говорил еще, будучи Никифоров таким же подростком как Плисецкий. Он считает до заветной даты дни, часы, минуты. Он ждет мгновения чтобы, наконец, сорваться с хоть и дающего ему жизнь, но настолько проклятого всеми ссадинами и шрамами катка и умчать в аэропорт. Он мысленно подгоняет такси, вспоминая все существующие маты, когда оно снова встает на светофоре. Сердце громко стучит. Ему кажется, он слышит звонкий шум крови в ушах. Бум-бум. Бум-бум! Его ноги будто сами собой несут его в зал прилета. Ладони вспотели, и он чувствует, что воздуха совсем перестало хватать. Осталась всего пара минут. Какие-то незначительные секунды, после стольких месяцев эти минуты кажутся ему самыми долгими на свете. Он вбегает в зал, уже совсем позабыв о раздирающей боли в стертых до мяса ногах. Белые бинты наверняка снова пропитались кровью, пачкая светлые носки. Он уже даже не ловит восторженные взгляды фанаток, в том же зале которые найдут его где угодно. Он мчится со всех ног, воздух сдувает выступившие на глазах слезы, его щеки красные, а светлые локоны растрепаны и то дело лезут в глаза и в рот. Он останавливается, ошеломлявши, вертя головой по сторонам. «Где же он, где, где?!» — кричит его подсознание, не позволяя, сосредоточится ни на секунду и здраво подумать. Все замирает, когда в метрах десяти от себя он видит побритый затылок и черную куртку. Сердце забывает, как стучать и он совсем не слышит собственного дыхания. — Бека! — раздается крик парня, и молодой казах резко оборачивается на знакомый голос. Юра срывается в бег, на секунду чувствуя, что бинты на левой ступне сбились и теперь натирают только сильнее, но все это настолько мелочно по сравнению с карими глазами впереди что ему абсолютно наплевать на то, что будет потом. Он подбегает к молодому фигуристу, останавливаясь в нескольких сантиметрах от него. Юра плачет, позволяя себе больше не сдерживать себя, он кладет правую руку на щеку парню, оглаживая его дрожащими пальцами, будто не веря, что стоящий перед ним человек реален, слезы так некстати застилают глаза и все то, что он хотел сказать пропадает, оставляя только сдавленный всхлипы. Парень напротив нежно целует его губы, придерживая за изящный подбородок, он касается его с таким трепетом, с такой любовью будто боится, что тот растает как и тысяча его снов. Он целует его щеки, нос и веки убирая с бледной кожи прозрачные как льдинки слезы. — Юра… Юрочка… Юра… — только и в силах повторять он после каждого касания губ. Люди вокруг замерли, смотря на происходящее вокруг. — Это же Юрий Плисецкий… мировой чемпион по фигурному катанию… — слышится из толпы чей-то тихий голос, никто сейчас не смеет прервать пару, люди в этом зале казалось, перестали существовать для этих двоих. Юра вцепляется в куртку казаха, впиваясь в него короткими ногтями, он нужен ему ближе, ближе, еще ближе. Отабек целует парня, сплетаясь с ним языком, они мгновенно забывают, где находятся и что вокруг все еще есть люди, сейчас оба просто утопают в целующем их человеке. Для Юры все вдруг начинает обретать смысл, он будто понимает, зачем все это время существовал, он отдает всего себя, молодому фигуристу рядом чувствуя тепло его рук у себя на шее.

***

Отабек дрожащими пальцами оглаживает худое тело парня, кожа цвета сливок кажется настолько тонкой, что к ней страшно прикоснуться. Юра, молча, жмется к сильному телу фигуриста старше его самого всего на пару лет. Они лежат на просторной кровати Юриной квартиры уже больше часа, время оба перестали чувствовать, как только увидели друг друга. Казах целует все тело парня с каждым мгновением удивляясь тому насколько тот прекрасен, даже будучи слишком худым он остается потрясающе грациозным, таким каким самому Алтыну никогда и не святило быть. Он оставляет влажную дорожку на впалом животе, и Юра инстинктивно втягивает его только сильнее. Закрывая от удовольствия глаза, он позволяет парню делать с собой все, что тому захочется и Отабек вдоволь наслаждается этой возможностью. Его пальцы бережно скользят под черную футболку русского фигуриста очерчивая ребра и проявленные кубики пресса, ему хочется кричать от того насколько он чувствует себя сейчас счастливым, здесь, в темной Питерской квартире пропахшей запахом чая и Юры, только им одним. Парень извивается в его руках притягивая того за плечи чтобы снова и снова нежно целовать. Отабек проводит губами от колена вниз по икре, когда Юра отдергивает ногу. — …Не надо… они выглядят, далеко не так круто как я бы хотел… это противно Бека, не хочу, чтобы ты это видел… — тихо говорит парень, опуская глаза в подушку. — Давай ты позволишь мне самому решать, что мне противно, а что нет — ответил ему парень, трепетно целуя блондина в губы и осторожно запуская пальцы под носки парня. Он снимает их, видя, как Юра закрывает лицо руками. Под плотной тканью показываются белые бинты, скрывающие самые тяжелые ссадины. Левая ступня фигуриста перебинтована, ровно посредине пряча последний неудавшийся прыжок, два перевязанных пальца одинаково на обеих ногах и многочисленный натертости до содранной кожи, которые парень уже даже и не пытался прятать. Отабек оглаживает ступни парня и с бесконечной любовью целует каждый ушиб. — Бека… ну не надо, пожалуйста, это уже слишком, я знаю, что они отвратительны, не делай этого, прошу. — казах с удивлением смотрит на парня напротив, его щеки пылают алым оттенком, а в зеленых глазах вот-вот появятся слезы. — Я бы никогда не подумал, что ты настолько нежен не увидя этого… — тихо говорит он, — все эти ушибы не портят тебя, они показывают, насколько ты по-настоящему силен, Юра. — Плисецкий умолкает, а по его щекам в который раз за сегодня катятся слезы. Отабек берет парня за бедра, усаживая его, себе на колени и заправляет отросший локон светлых волос за ухо фигуриста. Семнадцатилетний парень обхватывает казаха ногами, утыкаясь ему в шею. — Я больше не оставлю тебя. — шепчет Алтын чувствуя как худое тело еще совсем маленького мальчика крепче прижимается к нему.