Pleasure

С ума схожу от твоих блядских ног. Совершенство в его первозданном виде — от упругих бедер до тонких щиколоток. Тридцать семь дюймов вожделения и больных фантазий, обернутых вокруг моей талии. Или закинутых мне на плечи. Крепко связанных или откровенно раздвинутых. Передо мной, разумеется. Им одинаково идут как косые росчерки хлыста, так и тонкий капрон чулок, и сейчас на них второе. Черное, невесомое, что точно разлетится к херам под моими пальцами. Ты редко так балуешь меня, поэтому смотрю голодной псиной и сглатываю. Мечтаю зубами вцепиться в узкие коленки, которые целкой жмешь друг к дружке, изображая обесчещенного хориста приходской школы. Почти верю. Как и в алеющие скулы, и в дрожащие ресницы, и в то, как пытаешься прикрыть полувставший член. Из убедительной картины выбиваются только твои поплывшие от желания глаза. Дурные, будто от первой порции боли. — Руки, Эрен. Слушаешься моментально и застываешь на краю постели, вцепляясь нервными пальцами в простыни. То, как дергается от приливающей крови твой член, вставляет похлестче любого пойла. А ведь я ничего не делаю, только смотрю. Даже не двигаюсь, просто замираю в дверях и скольжу взглядом по твоим нереально длинным ногам. Им же ласкаю залупившуюся головку и аккуратно постриженный пах. И сознаю, как повезло мне, что ты, такой распутный и послушный, вдруг… мой. От патлатой макушки до пяток — хоть еби, хоть вылизывай, только добавки попросишь. Нельзя быть таким охуенным, Эрен. Если бы у меня спросили про самую сокровенную мечту, то, не задумываясь, ответил — растлить тебя. Жаль, опоздал лет на двенадцать, а то и больше. Но ты каким-то звериным чутьем чуешь, что у меня на уме, верно? Поэтому эти частые игры в недотрогу и слезы на длинных ресницах. Ты так убедительно сопротивляешься, паршивец, что иной раз только кипящий лавой взгляд раскосых глазищ заставляет продолжать и почти рвать тебя в мясо. Вот и сейчас из последних сил сдерживаешься, стискиваешь разъезжающиеся бедра, готовые отдать на растерзание жадную дырку. Потерпи. Скоро забудешь все, кроме моего имени. — Ну? — хмыкаю. — Тебе приглашение нужно или что? Режешь осколками изумрудов из-под ресниц, кусаешь губы и удивляешь. Снова. Каждый. Гребаный. Раз. Потому что просто падаешь на простыни, медлишь мгновение и подтягиваешь к себе ноги, пятками касаясь смуглых ягодиц, тянешь дальше, все так же судорожно стискивая коленки, и застываешь, прижав их к груди. А меня чуть ли не трясет. Вгрызаюсь взглядом в гладкую промежность с едва заметным швом и сглатываю, настолько хочется тебя попробовать. Но просто смотрю, пока не начинаешь ерзать и даже растягиваешь полужопия, приглашая. Тоже сглатываешь и тужишься, распускаясь передо мной, как роза поутру. Капля расплавленной смазки медленно сочится по ложбинке ниже и скрывается из вида. — Ривай… — зовешь едва слышно, и еле держусь. — М? — тяну вместо этого и хочется верить, что оно не звучит жалко. — Можно мне… — не заканчиваешь, но длинные пальцы твои красноречивее любых слов. — Попроси как следует. В сексе тебе нет равных, паршивец. Ты творишь запредельные вещи и позволяешь мне почти выворачивать тебя наизнанку, но отчего-то иногда не можешь озвучить свои желания, превращаясь в перепуганную старшеклассницу. Обожаю тебя такого и не могу отказать себе в удовольствии. — Я жду, Эрен. Хотел бы я сейчас видеть твое лицо, но могу только слышать, как судорожно дышишь и наконец решаешься. — Ривай, пожалуйста, можно мне… можно я… трахну себя? — Можно, — отвечаю, наблюдая, как твои пальцы уже настойчиво мнут влажную дырку. — Не так, — осаживаю тебя в последний момент перед тем, как они готовы скользнуть внутрь, и ты замираешь. — Встань и выбери чем. Медлишь, испытывая мое терпение, но все же поднимаешься. Сначала опускаешь свои блядские ноги в тонкой сетке чулок, а потом сползаешь с кровати. Почти сожалею, что упустил момент и не выебал такого доступного тебя. С другой стороны, смотреть, как ты себя ублажаешь — мой смертный грех, и да, простите, святой отец, ибо грешен. Блять. Разорваться, что ли, от собственных нездоровых фантазий? — Живее, паршивец, а то передумаю, — тороплю застывшего тебя. Едва шевелишься. Понимаю, семь дюймов твоей гордости, смотрящей в потолок, скорости не способствуют. Но я же сволочь, это мы выяснили давно, так что поторапливайся, блять, пока банально не поставил тебя раком. Собственный стояк уже давит на мозги, которые и без того стекли в район рейтинга, а поправить штаны оказывается так себе идеей. Вою про себя и остервенело рву ширинку. На лязг пряжки окатываешь зеленью бедовых глаз через плечо и, кажется, кривишь пухлые губы в усмешке. Меня срывает. Прихожу в себя, когда болезненно стонешь, потому что зажимаю у высокой тумбы, верхний ящик которой забит нашими игрушками. Острый край режет твои бедра чуть выше ажурных резинок до багровых полос, и ты ерзаешь, пытаясь высвободиться. Только вот телодвижения эти ничуть не облегчают участь, потому что уже пачкаю твою поясницу вязкими каплями. Теку только от одного взгляда на тебя. От твоего запаха. Оттого, что ты мой. — Не дергайся, сучка, — шепчу тебе в ухо и оглаживаю трясущиеся бедра. — А то выебу ножкой стула. Смуглая кожа твоя покрывается мурашками. Я слишком близко, чтобы не заметить и не почувствовать, как сбивается дыхание и ты на мгновение провисаешь в моих руках. Блять, паршивец. Не удобряй почву моего сумасшествия. Стреножу стремительно скачущую фантазию и загоняю ее в самое дальнее стойло с самыми крепкими замками. И ловлю губами сбегающую по позвоночнику дрожь, прикусываю изгиб шеи и вижу, как тонкий пушок на твоей коже становится дыбом, наэлектризованный мной. Скольжу руками везде, цепляя соски и царапая плоский живот, оглаживая бедра, трусь о твою задницу и медленно подыхаю. Пальцы задевают резинки чулок, и в мозгах будто противопехотка взрывается, разметав все вокруг в радиусе нескольких ярдов. Кажется, рычу и стекаю на пол, впиваясь ладонями в упругие мышцы под блядской сеткой. Рву ее к ебаной матери и тут же целую обнажающуюся кожу, кусаю, вылизываю и окончательно отъезжаю от твоих всхлипов. Не сопротивляешься. Льнешь и прогибаешься, охаешь, когда впиваюсь губами и языком в твою дырку, подставляешься по-шлюшьи. Тебя трясет. Вижу, как заходишься сладкой дрожью, чувствую, как пульсирует сфинктер, и понимаю, что ты на пределе. — Не смей кончать, паршивец. Выходит жалко, сорванно, но это приказ. Бормочешь что-то на своем, эльфийском, и вцепляешься в края тумбы. Сведенные судорогой длинные пальцы больше напоминают когти, которые царапают ни в чем не повинное дерево, и почему-то накрывает пиздец как. Прижигаю пятерней упругое полужопие, потом другое и мажу языком от дергающихся яиц до возбужденной, но сжатой дырки. И еще раз, и снова, и еще, пока не начинаешь скулить и не распускаешься как тогда, на постели. Теперь готов скулить я, но вместо этого прижимаюсь губами к припухшему сфинктеру. Целую жадно, толкаюсь внутрь и напоследок прикусываю алеющую от моего шлепка ягодицу. И внезапно ты… смеешься. Смех не просто ложится на кожу. Он просачивается, струится, растекаясь внутри ядовитой отравой, превращая мое обожание в слепое поклонение тебе, паршивец. Тяну тебя к себе, и ты падаешь рядом, с присущей грацией смахивая к ебеням все, что стояло и лежало на тумбочке. — Давай… — шепчешь, когда нависаю сверху, и приглашающе раскрываешь бедра, и чего ты хочешь, поймет даже идиот. Не удерживаюсь и толкаюсь пару раз навстречу, но член только лишь скользит по напряженной промежности и пачкает тебя смазкой. Мы оба понимаем, что все не закончится банальным сексом, и мне нравится, как ты дрожишь от предвкушения. Поудобнее переставляю руку рядом с твоей головой, решая, как сделать тебя счастливым на этот раз, и пальцы натыкаются на деревянную плоскую вытянутую коробку. — Че за хрень? Выгибаешь шею, пытаясь заглянуть себе за голову, и лыбишься. — Кисти. Даже не спрашиваю, зачем они нам. Ответ уже есть, и лишь качаю головой, когда собираешься что-то сказать. Прикусываю твой подбородок, целую куда-то за ухо и на несколько мгновений валюсь сверху. Жадно оглаживаю все тридцать семь дюймов твоих охуенных ног и собираюсь с духом, потому что будет пиздец непросто. А пальцы уже цепляют одну из ажурных резинок и тянут вниз. У меня поджимаются яйца — настолько ты по-блядски восхитителен в оставшемся на тебе единственном изодранном чулке, как пользованная шалава. Снова пробивает миллионами вольт по позвоночнику. Почему-то картинка затраханного тебя коротит окончательно раскисшие мозги. Скомканными кадрами вижу, как одного ебаря сменяет другой, а потом и третий, заливая тебя кончой. И кажется, слышу, как воешь от восторга или боли, насаженный сразу на два конца. Трясу башкой в попытке прогнать накрывающее марево звериного возбуждения вперемешку с лютой яростью. Ведь горло перегрызу каждому, кто посмеет тебя коснуться, но как перестать думать? Конченый я. — Ривай? — шепчешь тихо и возвращаешь в реальность. Ты знаешь все мои заебы, но гонять мне лысого в одиночку до конца жизни, если боишься. Вот и сейчас гладишь нервными пальцами мои виски, пытаясь успокоить. Криво усмехаюсь и мажу губами по твоему запястью. — Продолжим? Прежде чем успеваешь ответить, завязываю тебе глаза сорванным чулком. Выглядишь удивленным, но приоткрытые пухлые губы довольно подрагивают. Не могу удержаться и целую кончик вздернутого носа. — Перевернись, — выдыхаю, и ты с готовностью выполняешь. Когда твоей кожи впервые касаются тонкие ворсинки кисти, вздрагиваешь и улыбаешься. Но через пару минут уже ерзаешь, задерживая дыхание, слишком чувствительный, слишком тактильный, и так, с завязанными глазами, оно сносит тебе крышак. Всхлипываешь, когда обрисовываю ямочки на крестце, и откровенно трешься стояком об пол. — Эрен, нет, — говорю спокойно, и ты повинуешься. — Ривай, пожалуйста, — все же бормочешь едва слышно и чуть приподнимаешь свою блядскую задницу. — Пожалуйста, ну… Яйца разве что не звенят, и могу только догадываться, как горит внутри твое очко. Снова прикладываю пятерней идеальные полужопия от греха подальше и хмыкаю. — Давай поиграем, м? — предлагаю. — Во что? — В слова. Я пишу слово, — говорю и слегка касаюсь твоей кожи мягкими ворсинками, — а ты угадываешь. — А если нет? — Наказание. Все просто. Всхлипываешь, но выбора у тебя особо нет, поэтому киваешь едва заметно. Блять, ну за что ты мне такой, а? Свихнусь от зависти к самому себе раньше, чем сотворю с тобой все, что хочу. И как любой безумец не могу остановиться, букву за буквой выводя слово на твоей пояснице. Чуть морщишь вздернутый нос, шевелишь пухлыми губами и наконец улыбаешься снисходительно. — Моя сучка, — произносишь довольно. — Умница. Со следующим словом тоже легко справляешься. Краснеешь, да, но называешь его, и так несколько раз. А вот потом запинаешься, кусаешь губы и не угадываешь. — Ривай? — зовешь почти испуганно, когда на ощупь роюсь в ящике с девайсами и вытаскиваю нужное. — Дырку раскрой давай, — говорю вместо ответа. Тебя колотит, но слушаешься беспрекословно, и вижу, как дрожат ладони, которыми ты растягиваешь передо мной свои ягодицы. Сплевываю на приоткрывшийся вход и проталкиваю в него шарик латексной цепочки, ребристый и жесткий ровно настолько, чтобы не порвать тебя. Еще семь остаются снаружи на будущее. — Бля-ать… — стонешь задушенно, чуть вздергиваешь задницу и втягиваешь игрушку в себя, пока следующий шар не упирается в судорожно стиснутое очко. — Не кончай, — напоминаю. Сопишь, сжимаешься последний раз и понемногу расслабляешься, а я снова пишу то, о чем не рискну сказать вслух. Ты понимаешь это, улыбаешься. Вижу, как пушок на твоей коже встает дыбом и как разбегаются в разные стороны мурашки, и как ты кусаешь пальцы, чтобы не стонать в голос. Тебя выкручивает от каждого прикосновения кисти, трясет и вышвыривает в действительность только тогда, когда чуть дергаю за игрушку, заставляя сместиться в твоей кишке. Тут же торопливо выдыхаешь ответ и угадываешь. В последний раз. Предпоследний седьмой шар проталкиваю в тебя уже с трудом. Дырка твоя дергается, пульсирует отчаянно, а ты скулишь, кусая губы. Все вместе настолько сумасшедше, что даже не мешаю, когда переворачиваешься на спину, хватаешься за живот и подтягиваешь согнутые в коленях ноги. — Не могу больше, — бормочешь и трясешь головой. — Так не пойдет, — усмехаюсь через силу, потому что собственное возбуждение вдруг выходит из-под контроля. — Последний, Эрен. — Нет, — хнычешь и упрямишься ты. — Давай. И я позволю тебе кончить. Жадно хватаешь ртом воздух, бессильно мечешься, зарываясь пальцами в растрепанные волосы, и решаешься. Киваешь. А я зависаю. Что еще не сказал тебе?.. Слова рождаются сами собой, легкими росчерками кладу их на кожу чуть ниже соблазнительных ключиц и жду. Ну же, паршивец! Это просто. Однако, ты молчишь. Черт. Хочу видеть твои глаза — по ним я пойму все что угодно, вот только мне мешает сетка чулка. — Эрен? — окликаю тихо. — Не… не знаю, — сглатываешь, и слышу, как дрожит в накатывающей истерике голос. — Я, правда, не знаю, Ривай… Разочарованно выдыхаю. От последнего шарика, толкающегося в твою кишку, хрипло вскрикиваешь. Ты полон, поэтому давлю осторожно, до тех пор, пока снаружи не остается только латексная петля, и еще какое-то время не убираю пальцы, мешая тебе вытолкнуть игрушку. — Блять… — бормочешь задушенно и выгибаешься, пытаешься обхватить свой живот, но не даю. — Тш-ш… Не трогай себя. Повинуешься, как и всегда. Пиздец как хочется тебя сожрать такого замученного, доведенного до предела. Я сам на пределе, и член прошивает тупой болью. Быстро передергиваю пару раз, умоляя себя подождать еще несколько минут, и едва не вою, так подводит яйца. Могу только догадываться, каково тебе, с распирающей кишку игрушкой. — Руки под себя. — Пожалуйста… — Я жду, Эрен. Кусаешь губы, но все же просовываешь руки под спину, в изгиб позвоночника. — Умница. Слегка касаюсь кисточкой твоего соска, дразню и бросаю ради второго. Ты охаешь, тянешься навстречу, но мягкие волоски уже очерчивают линии пресса и реберную дугу. Ныряют в пупок, и тебя простреливает мощной судорогой удовольствия. Стонешь, захлебываясь воздухом, вскидываешь бедра и снова скулишь от движения внутри кишки. Не даю тебе прийти в себя, и кисть скользит ниже, по блядской дорожке к паху, пачкается в натекшей смазке и оставляет уже мокрый след по поджавшимся яйцам. — С-сука… — шипишь сквозь зубы, но бедра раскрываешь прилежно, приглашаешь, и тебя снова пробивает, когда мажу по старательно сжатой дырке. Твой член тяжелый, с багровой крупной вершиной. Уже заваливается набок, оставляя на подрагивающем животе вязкую прозрачную лужицу. Прохожусь кисточкой от основания вверх, обвожу бархатистую головку, и ты замираешь, даже дышишь через раз, пока я щекочу узкую щелку, едва вкручиваясь в нее намокшими ворсинками. — Господиблять!.. — стонешь на одном дыхании и выгибаешься дугой, до хруста выламывая собственные руки, пока кисточка влажно шлепает по головке. — Блятьблятьблять! Хватит… ну пожалуйста… пожалуйста… — Спускай, — хриплю в ответ, почти каркаю пересохшим горлом. И ты кончаешь. Бьешься в судорогах, кричишь и единым усилием выталкиваешь из себя распирающую игрушку, которая тяжело шлепается на пол. Тебя так выкручивает, что наваливаюсь сверху, прижимаю бедром и руками, и ты тут же вцепляешься в мои локти, едва не сдирая кожу. И затихаешь внезапно, всхлипываешь. Все еще трясешься от схлынувшего оргазма, а я неуклюже переползаю выше и седлаю тебя, садясь на грудь. Понимаешь сразу же и послушно распахиваешь истерзанный желанием рот. Мажу готовой взорваться головкой, шлепаю по высунутому языку и дрочу. Мне хватает минуты, а может, и меньше, и выстреливаю на твои губы. Лыбишься, скалишься почти, слизывая кончу, а потом ловишь головку языком. Засасываешь жадно, выдаиваешь досуха и спустя вечность отпускаешь. Ни руки, ни ноги не держат, поэтому валюсь на тебя сверху, сползаю вниз и зубами стаскиваю ебучую сетку, скрывающую твои глаза. Чертов бушующий океан. Пиратское золото на дне… Целую мокрые ресницы и молюсь на тебя, а ты льнешь ближе и прикусываешь мои пальцы. Бессильно откидываюсь, падаю рядом и бездумно пялюсь в потолок. И совершенно не ожидаю, что вдруг заползешь сверху, вытянешься и закроешь весь обзор своей патлатой балдой. — Ты же понимаешь, что мы не закончили? — лыбишься мне прямо в рожу. Шлепаю тебя по заднице с оттягом, до звона, аж у самого ладонь горит. — Дай мне полчаса, чудовище. Прищуриваешься насмешливо, за что хочется врезать, но лень. А ты уже киваешь и удобнее устраиваешься сверху, уткнув острый подбородок в сложенные на моей груди руки. — Кстати, недурно придумал с кистями, — говорю. — Давно купил? Хмыкаешь. — Вчера, — отзываешься как-то странно. — И собственно, я ничего не придумывал. Это подарок Армину на день рождения, — говоришь с танцующей улыбкой на губах. И добавляешь: — Был. — Блять. Ты хохочешь. Закидываешь свою патлатую башку и закатываешься до слез, и успокаиваешься, только когда хватаю за волосы и кусаю в подбородок. — Хорош ржать, — огрызаюсь, но ты не веришь, потому что видишь улыбку в моих глазах. Зато лезешь целоваться, подставляешь губы и стонешь от восторга, когда отвечаю. — Я знаю, что ты написал… ну, последние слова… — торопливо шепчешь мне в рот и, оторвавшись на секунду, топишь в океанах бедовых глаз. — Я тоже, Ривай. Навсегда.