Ожидание полета

      Солнце пытается золотить бледную кожу, но Саске все равно.       Саске — фарфоровый.       Собранный из светлых осколков и раскрашенный чернилами, он незаметно улыбается, закрывает глаза, пряча за закрытыми веками обломки разрушенных вселенных, и пытается прикрыть тонкими пальцами сколы и трещины на белой коже.       У него, конечно же, получается. Саске ведь идеальный и самый лучший — Синдзи знает это, как знает перелетная птица о направлении, как растущее дерево знает о солнце; Син знает и стремится к этому идеалу, бежит, тренируется, догоняет (кажется) и старается не смотреть на пробивающиеся сквозь разрывы угольные перья.       Брат не бросит его.       Нет, брат не бросит его.       Не оставит. Нет. Нет. Нет.       (пожалуйста, нет)       Но Саске из птичьего племени, значит, перья когда-нибудь все же прорвутся, прорастут парой крыльев за спиной и тогда ветер унесет его за сотни лесов и морей.       Синдзи не знает только как он сам, слабенький человечек, будет поспевать.       Он смотрит на свои руки, бледные почти как у Ани-чана, на переплетение вен под тонкой кожей, и не видит перьев. Лишь тонкие полупрозрачные и слегка зеленоватые веточки, которые обещают стать раскидистыми ветвями.       Время уходит так быстро, так ужасно-ужасно быстро.       Синдзи смотрит, не может не смотреть, на чудовищное действо перед ним и как никогда осознает собственное бессилие.       Брат улыбается, не замечает. Такой умный, такой удивительно взрослый, не замечает, что на лице его — прекрасной фарфоровой маске, печать грядущей смерти ожесточает родные черты, делает их другими, почти чужими, далекими, как горизонт.       Син смотрит в его глаза, и в них черные дыры и потухшие звезды, не завораживают — пугают, впервые за много лет.       И, как ни странно, дают ответ.       У Саске внутри грудины птица, она рвется, рвется наружу, к свободе и небу. В её власти создавать и рушить миры, и ей плевать, если после побега клетка окажется развороченной грудой мяса и костей.       Эту птицу удержать может только сам Саске, но тот не знает, не желает замечать нестабильности собственного внутреннего мира.       А Синдзи.       Синдзи не может ему помочь. Потому что Синдзи — дерево.       Он вырастет, и дерево вырастет вместе с ним, а потом еще и еще, пока не перерастет человеческую оболочку, не вопьется корнями в землю, приковывая их обоих на веки вечные к одному единственному месту.       И дереву, как и птице, плевать, что по этому поводу думает сам носитель.       Оно шелестит пока крохотными листочками где-то там, глубоко внутри, и передает иррациональную уверенность, что раньше, много-много раньше, Синдзи был бы счастлив, если бы семечко напиталось теплом и водой, набухло, проклюнулось и дало росток.       Но мальчик не помнит никакого ‘раньше’, даже если оно у него и было, и он определенно точно несчастлив.       Синдзи просто страшно. ///       Саске просыпается среди ночи от ощущения чего-то совершенно неправильного. Тело рефлекторно напрягается, замирает в напряжении, томое шарингана вглядываются в окружающую темноту, ожидая то ли врага, то ли очередного призрака, а может и то, и другое одновременно, хотя маловероятно.       Но врагов поблизости нет, а призраки редко беспокоят его в ночное время, значит причина беспокойства в другом.       Учиха вздрагивает, резко переводя взгляд на развороченный футон по соседству.       Младший брат спит беспокойно, но не ворочается, только слепо шарит рукой, пытаясь нащупать его рядом. Ему явно снится что-то плохое, Саске придвигается ближе к нему, дотрагивается до плеча и шумно выдыхает, потому что кожа под его пальцами едва ли теплее льда.       Син мелко дрожит, зубы ударяются друг об друга с неприятным звуком, когда Саске начинает трясти его, пытаясь разбудить. Но брат не просыпается, только тихо скулит и цепляется за его руки так, что на утро наверняка расцветут страшные синяки. Боль, как назойливая мошка, вертится на краю сознания и так легко задвинуть её еще дальше — мальчишка в его руках сейчас гораздо важнее, чем нелепое предупреждение тела о неполадке.       Синдзи не просыпается.       Не просыпается!       И нет, у Саске не истерика, он просто немного волнуется.       Глаза жжёт сильнее, а скорость вращения томое продолжает увеличиваться, когда решение — скорее неоформленный, непонятный импульс — вдруг ударяет в голову со скоростью куная, пущенного джонином А-ранга.       (Поправочка: очень злым джонином А-ранга, разбуженным в пять утра, в единственный выходной и после знатной попойки.)       Руки вырываются из чужой хватки, отводя в сторону мешающие конечности, и теплое тело Саске наваливается на холодное тело Синдзи. Мелькает совершенно глупая мысль-воспоминание о полузабытой сказке из другой далекой жизни, где спящую красавицу будили поцелуем, но его красавца до сих пор колотит такой дрожью, что у него больше шансов откусить язык себе или Саске, чем очнуться.       Поэтому Учиха не занимается глупостями, а жестко фиксирует голову брата одной рукой, другой открывая чужие глаза.       Гендзюцу накладывается на ослабленное сознание легче, чем он думал, поэтому выходит несколько сильнее, но Саске это уже не волнует.       Сознание было ослабленным кошмарами, а он — нет.       Саске внутри. ///       Внутренний мир Синдзи — темная стена леса и кривой изгиб широкой реки.       Саске зябко передергивает плечами — теперь понятно, почему в реальности брат ледяной. От промерзшей реки веет жгучим морозом, до самого леса трава покрылась инеем и не видно ни дорог, ни троп, ни каких-либо знаков, подсказывающих о местонахождении младшего.       Нехорошо.       Чакра вспыхивает в очаге искорками, течет по каналам огнем и силой. Чакра — это хорошо, чакра помогает искать.       Проходят долгие часы — много меньше секунды вне гендзюцу — прежде чем удается засечь хоть что-нибудь. Он все-таки не настолько хороший сенсор — с Сином точно не сравнится. Но, улавливая даже малейший отголосок личности брата, он срывается с места и бежит наперекор ледяной реке.       Тяжело. Бежать тяжело, одежда покрывается коркой льда еще при пересечении берега и теперь давит на плечи неподъёмным грузом, а дыхание сбивает летящий в лицо ветер. Чужое подсознание против его присутствия достаточно, чтобы мешать подойти, но не выгоняет жестко и резко, что могло бы оставить обоих Учих если не овощами, то двинутыми точно. Синдзи все еще любит его, все еще не желает причинять зла или обижать — и это греет, придает сил двигаться дальше к середине течения реки, к острову, на котором застыло единственное дерево, укрытое снежной шапкой.       Вступая на клочок обледенелой земли, Саске уже знает, что увидит.       Дерево небольшое, по сравнению с коноховскими гигантами, лишь около трех-четырех метров. Верхушка скрыта снегом, но Учиха волнует не это. Часть корней вздымается над землей, искривлённые и жуткие, как скрюченные пальцы мертвеца, они скрывают между собой ценное сокровище.       У сокровища чересчур бледная кожа, снежно-белые волосы и боль в неловко согнутой фигуре. Его имя Учиха Синдзи и этот надломленный человек — его дорогой, горячо любимый младший брат, который не утратил еще приютской привычки решать все проблемы самостоятельно.       Вот же глупый ребенок!       Не понимает, что о нем беспокоятся, не верит в это до конца.       Саске садится рядом с ним, обнимает замерзшее тело и прижимается близко, согревая его своим теплом. Саске терпелив, он умеет ждать и не торопит, когда через некоторое время мальчик в его объятиях начинает немного оттаивать.       Синдзи выдыхает тяжело, устало, грузно наваливаясь на брата, и старается не плакать. Невыплаканные слезы застревают в горле, мешают дышать, и младший Учиха старается не думать, что это не слезы вовсе, а ворох так и не сказанных слов, которые рвутся наружу.       —Эй, Син, — уткнуться носом в чужой висок. — Я же здесь, ну. Никуда не уйду от тебя, уж точно не сейчас. Не сбегу в неизвестность, не предупредив, ничего не сказав.       Саске говорит ещё и ещё, затрагивает струны глубоко внутри его души, бередит раны, до этого надежно упрятанные за толщей льда. Саске говорит и его голосу невозможно противиться.       Плотину прорывает, лед трескается, Синдзи вцепляется в брата крепче и начинает рассказывать. Путанно, неловко замолкает в середине слова, проглатывает окончания, но рассказывает все-все, и о птице, и о дереве, и о сгоревших звёздах в глазах Саске.       —Все будет хорошо, отото, — короткий поцелуй в висок. — Верь мне.       Учиха улыбается, слушая журчание оттаявшей реки.       —Я тебе никогда не лгал, Син, и никогда не буду. Иначе все это потеряет смысл.       Моя жизнь потеряет смысл. ///       Синдзи просыпается, а мир за пределами дома не меняется и это не то чтобы странно или неправильно, просто Синдзи просыпается и понимает, что он — другой. Он не был таким ни вчера, когда засыпал, ни день назад, ни неделю, он не был таким никогда и это немного… пугает? Нет. Скорее просто щекочет изнутри тревожное, необычное чувство.       Синдзи закрывает глаза, разгоняя чакру по телу и давится очередным вдохом, потому что дерева — нет. Его больше нет.       Точнее оно есть, но тоже уже другое. Черный, прогоревший остов, одиноко стоящий на небольшом клочке земли посреди реки, не несет угрозы, не шелестит листвой, вместо которой лишь угли да пепел.       Син подходит ближе, неловко мнется, не зная с какой стороны лучше подобраться, а потом слышит тихий звук из-под сгоревших корней. Звук повторяется снова и снова, прежде чем он находит в себе решимости осторожно посмотреть, что же там такое.       А когда видит, то не может удержать удивленного восклицания.       Голый птенец, весь испачканный сажей, смотрит на него умными черными глазами с красными искрами и открывает маленький клювик, требуя пищи. Синдзи дрожащими руками несет его к реке смывать грязь, и тот льнет к пальцам, греется в облаке чужой чакры и кажется успокаивается достаточно, чтобы позволить себя не только помыть, но и рассмотреть хорошенько.       Это и само его появление, как легкое сотрясение — то ли плохо, то ли не очень, а еще голова кружится и тошнит немного.       Поэтому в реальность Син возвращается несколько дезориентированный. Потеряно оглядывается по сторонам, не понимая, что все еще лежит на футоне в комнате брата, в его объятиях.       Синдзи не хочет вставать и идти что-то делать, не хочет он и отрываться от чужого тела, поэтому просто позволяет своим слезам капать на рубаху. Все его внимание сосредоточено, как и последние недели, на птице в грудине брата. Та вещает что-то на своем, на птичьем, и даже не пытается вырываться, биться о стены своей смертной клетки — удивительно.       Птица спокойна и Саске спокоен.       Синдзи вглядывается в чёрные глаза на мертвом лице и видит в них новорожденные галактики с миллиардами звезд и чёрных дыр. Вселенная внутри одного человека рассказывает ему о самых страшных своих мечтах и самых желанных кошмарах, о том, как поет мир, замирая на острие меча, и как в один миг обрывается его песня. Вселенная рассказывает, а Синдзи слушает и понимает для себя самое главное — его будут ждать. Пока не вырастет птенец и не раскроет свои крылья, его будут ждать, чтобы показать все эти звёзды и миры.       Его будут ждать, чтобы полететь вместе.       Даже если для этого придется умереть.