Неловкость

Неловкость. Вот что он испытывает при виде Акааши. И если выкинуть из головы мысли, что по его блестящему от воды позвоночнику после душа хочется провести языком, то всё в порядке. Нет, совсем не в порядке. Ничего не в порядке, когда хочется раздевать взглядом связующего чужой команды и ждать, когда он выйдет из душевой, и все разойдутся по комнатам, потому что переодеваться, когда вокруг толпится народ, абсолютно невозможно. Тем более, если рядом Акааши. Это, чёрт подери, именно Акааши. Из всех девчонок и парней, которых он ещё не встретил. Из всех людей, а ведь мир так огромен, и вообще вся жизнь впереди. Его переклинивает именно на Акааши, который в одном полотенце на узких бёдрах наклоняется через скамейку, чтобы поднять с пола свои шорты, которые уронил Бокуто, пока размахивал руками, что-то рассказывая. Куроо отворачивается от него и сталкивается с осуждающим взглядом Кенмы. Он обо всём знает, как тут не догадаться, и только морщит нос, кидая в Куроо своё полотенце. Попадает точно в пах, качает головой и уходит из раздевалки, оставляя его с болезненным и позорным стояком, Акааши и Бокуто, которые заканчивают переодеваться. «Выглядишь, как озабоченный идиот», — говорит ему Кенма, когда впервые замечает что-то не то. Наверное, действительно выглядит. Куроо не находит сил с ним спорить. Сил не смотреть на Акааши каждый день он тоже не находит, даже не пытается найти. Если бы он мог что-то сделать с этой ерундой. До последнего он отговаривается гормонами, чем ещё можно подобную реакцию оправдать. Искать другие оправдания становится слишком напряжно. Акааши так Акааши, в конце концов, он не самый плохой вариант. Намного хуже залипнуть на Льве или Яку. Куроо с трудом может представить себе такой поворот в своей жизни. До конца лагеря остаётся три дня. Куроо срывается внезапно, как пружина, которую натягивали слишком долго, а потом случайно отпустили. Стоит только Бокуто и Цукишиме выйти за дверь. Ладонь врезается в стену с глухим хлопком. Боль немного покалывает кожу. Набор движений неловкий, но резкий и порывистый. Осознание накроет позже, если вообще способность мыслить разумно вернётся. Куроо не уверен, не знает, с ним впервые такое. Акааши стоит возле стены с идеально прямой спиной, переводит спокойный — слишком спокойный для таких выкрутасов, чёрт возьми, — взгляд с его руки на лицо, скользит им до губ, а потом смотрит в глаза. — Уже поздно, Куроо-сан. Нам надо поскорее прибраться в зале, иначе мы опоздаем на ужин. Ужин — последнее, о чём способен думать Куроо. Ему плевать уже на всё. Они здесь и сейчас, они одни, и никто ничего просто не может испортить, кроме самого Куроо. Вот он может, он умеет. Он обязательно это сделает, но, может быть, немного позже, а не сразу. От виска по шее Акааши скользит прозрачная капля пота, пока не замирает на беззащитно выступающих ключицах. Куроо гипнотизирует вырез его футболки. Сдерживаться никаких сил не остаётся. Куроо протягивает вторую руку и осторожно, только кончиками пальцев, проводит по скуле Акааши. Куроо судорожно сглатывает, и в горле пересыхает окончательно. Он кладёт вспотевшую от нервозности ладонь на его щёку. Она чуть влажная на ощупь и мягкая. Проводит подушкой большого пальца по его нижней губе и сдерживает судорожный вздох. Акааши выглядит настороженно, как кот, который не любит ласку. Вжимается в стену, напряженно смотрит на Куроо, но не сопротивляется. Он в замешательстве? Он не против? О чём он вообще думает?! Куроо даже хочется, чтобы он уже что-то сказал или врезал как следует. Он не может понять его изучающий взгляд. — Куроо-сан… — хрипло выдыхает Акааши. Он наконец упирается ладонью в грудь Куроо. Ощущение тёплого прикосновения становится последней каплей. Куроо решает идти до конца. Будь что будет, пусть Акааши прибьёт его на месте. У него есть на это право. Может быть он тоже выбьет Акааши из колеи, и он завтра будет постоянно ошибаться во время тренировочных матчей, вспоминая этот вечер. Главное, чтоб Куроо не накрыло также, ещё больше, чем уже. О каком волейболе он вообще может сейчас думать… Куроо наклоняется ниже к его лицу, ловит тяжёлое прерывистое дыхание. И целует, прижимаясь к сухим горячим губам. Акааши застывает, его ладонь всё ещё на грудной клетке, но он не пытается оттолкнуть. Вместо этого нерешительно приоткрывает губы навстречу. Куроо вжимается в него всем телом, отпуская себя полностью. Перехватывает руки, пытаясь переплести пальцы, но быстро оставляет эти попытки. Акааши мешает, но не сопротивляется по-настоящему. Что там творится у него в голове? Почему он позволяет?.. Куроо не в состоянии думать ни о чём. Он прижимается губами к скользкой от пота шее, проводит языком, собирая солёную влагу. Прикусывает кожу под ухом, и снова возвращается к губам. Припухшим, влажным, таким потрясающим. Он мог только мечтать об этом, а оказалось надо было только… Надо только… Акааши стонет ему в губы. Стонет так тихо, так вымученно, словно стесняется самого себя. И щёки у него горят. Куроо на секунду отстраняется, просто чтобы посмотреть. Акааши часто дышит и отводит взгляд. Явно хочет что-то сказать, но никак не может. Куроо решает за него, снова приникая к его рту, их языки сталкиваются, становится слишком мокро, и Акааши всё-таки хватается одной рукой за рукав его футболки. Не притягивает, но и не отталкивает. Держится изо всех сил. И всё-таки закрывает глаза, когда Куроо зарывается в его волосы на затылке, немного оттягивая голову назад. Куроо отстраняется, когда ноги уже едва держат... Поплывший взгляд вечно собранного серьёзного Акааши явно того стоил. Он хватается за стену, и Куроо, пытаясь отдышаться, бессознательно берёт его за локоть, придерживая. Акааши позволяет себя поймать и медленно вытирает рот тыльной стороной ладони. Упорно смотрит в сторону, раскрасневшийся и смущённый. Куроо ни разу не видел его таким и теперь не может оторвать взгляда. — Это было подло, Куроо-сан, — тихо говорит Акааши, всё ещё трогая свои губы. — Вы украли мой первый поцелуй. Куроо крепче сжимает свои пальцы на его локте. Глаза Акааши странно блестят в полутьме спортивного зала. Он коротко вздыхает. Куроо сглатывает тяжёлый ком, который внезапно встаёт в горле. Это всё гормоны, его вечное оправдание… Но ведь дело не в них. Точно не в них. Только почему-то вместо признаний хочется встать на колени и просить прощения. Умолять о прощении.