Перед сном

После стольких неожиданных для себя событий Ацуши считал, что ничего более неординарного с ним не случится. Но ошибся. К чему он точно был не готов, так это к жизни с девушкой, тем более — с Кекой, от глаз которой теперь, кажется, не скрыться ни днем, ни ночью. Ее пристальный взгляд, постоянное присутствие — сковывают, заставляют следить за действиями, чтобы не показаться смешным, неловким, неуклюжим, недостойным соседом. Самоконтроль не проходит даже ночами, в которые Кеке зачастую снятся страшные сны. Она всхлипывает, часто присаживается, иногда — путает футон, укладываясь к Ацуши. Всякий раз это будит, заставляет поджаться, подобраться и вспомнить, что Ацуши — все же мужчина. И не стоит ему вжиматься в соседку непроизвольно поднявшимся членом, потому как в чертовом теле еще бушуют гормоны, а Кека хоть еще и молода, но уже достаточно сформирована для того, чтобы волновать кровь. Кажется, теперь Ацуши волнует даже запах ее волос — не всегда украшенных цветами, уложенных, иногда мило спутанных, так мягко касающихся его голых рук, лица и шеи. Кека устраивается под боком и затихает, теплая и спокойная, а Ацуши медленно дышит в тишине, терзаясь неудовлетворением, опасаясь проделать малейшее лишнее движение, способное вспугнуть чужой сон, выдать его позорное состояние, безусловно, способное принизить его в глазах Кеки. Все становится хуже, стоит ей во сне закинуть на него ногу, обхватить поперек груди. Тогда налившийся кровью член начинает подергиваться под чужим бедром, непроизвольно, сам по себе. Иногда Ацуши кончает в белье, испуганный тем, что тихо сопящая Кека что-то почувствует и отшвырнет от себя, лишит тепла его, никогда не знавшего ласки и, как оказалось, совершенно не возражающего ей насладиться. Должно быть, Кека такая же — но ее-то, в отличие от Ацуши, ничего не смущает! Она даже перестала заливаться румянцем, просыпаясь в его объятиях. Стыдно за подобные помыслы, но иногда Ацуши кажется, что бесхитростная вроде бы Кека специально соблазняет его. От этого стеснение лишь увеличивается. А Кека просыпается от дурных снов все реже и реже, но спать к нему приходит чаще — уже каждую ночь. И Ацуши сам ждет ее, несмотря на все свои противоречивые эмоции. Он тоскует по моменту, когда она уляжется рядом, когда обовьет его руками, обдаст возбуждающе-приятным дыханием. Ждет, хотя и считает пока, что совершенно на то не имеет права, они лишь соседи, не парочка, и он, как более старший, как мужчина в конце концов — несет за нее ответственность. — Кека, это моя постель, — Ацуши разводит руками, широко улыбается, когда она уже вечером, только лишь укладываясь, игнорирует второй расстеленный футон, а сразу норовит лечь к нему, словно тут ей и самое место, словно так и должно быть и делить одну постель с парнем не только естественно, но и прилично. — М? — Кеку словно только что разбудили. Она держит в руке плюшевого зайца за одно ухо, одета всего лишь в одну сорочку — тонкую, полупрозрачную, и бретелька немного сползла с плеча. У Ацуши сердце прямо в горле стучит, и во рту сохнет, пока ее губы размыкаются снова: — Да ладно тебе, — зевая, говорит она, — подвинься. И Ацуши послушно отодвигается, с оцепенением наблюдая, как Кека медленно ложится — лицом к нему, привставая сперва на колени. Плюшевого зайца она кладет посередине, и тогда бретелька сползает с ее плеча ниже, и Ацуши хорошо видит обе ее груди, небольшие, с розовыми, словно лепестки сакуры, сосками, наверняка такими же нежными на ощупь. Жар растекается по лицу, а Кека внезапно и пристально смотрит прямо в глаза и добавляет: — Вместе спать приятнее. Особенно если ты на что-нибудь решишься. И она сама протягивает к лицу Ацуши мягкую, маленькую ладонь убийцы, такую приятную у щеки. Бретелька сползает ниже, до самого локотка, так, что одна из грудей полностью обнажается, открываясь взгляду Ацуши во всей красе. Странно, но тепло улыбающаяся Кека совсем не спешит прикрыться.