Ученик палача

      Несмотря на то, что Михаэлис перед сном смазал его зад целебной мазью, поднимание тела с постели далось с трудом. Джанно оделся и взял в руки костыли, с тоской посмотрел на раскрытую постель:       «Что будет, если я скажусь больным?»       И тут же придумал себе наказание, наделив его голосом Михаэлиса:       «Будешь спать на полу, пока не поумнеешь».       — Что ты сегодня передвигаешь ноги, как растраханная шлюха? А ну — шевелись веселее, я хочу есть! — голос одного из заключенных разбойников вернул юношу из грез, и он поспешил к нему с миской каши. Тот толкнул костыль ногой и Джанно упал, расплескав всю еду по полу. Заключенные весело заржали, но резко смолкли, заметив Стефануса, стоящего в дверях. У него был встревоженный вид, но, когда помощник палача углядел всю картину, то еще и сильнее разозлился. Он помог юноше подняться, потом подвел к стене рядом с дверью камеры и жестом приказал сесть.       — Посиди пока здесь под замком, я скоро за тобой вернусь, — прошептал он ему на ухо. Потом поднял с пола полупустой котелок с кашей.       — Так вот, господа, насильники и воры, еду вы получите только тогда, когда все вылитое будет съедено и вылизано до блеска. Жан скоро встанет на ноги и еще припомнит вам все обиды. И если я до вечера услышу малейший звук из этой комнаты: смех, громкий голос, то члены вы друг другу будете отсасывать ближайшие два дня, а не хлеб есть. Всем понятно?       Стефанус ушел, заперев за собой дверь на замок. Джанно с испугом огляделся вокруг и вжался в стену. Что-то произошло во внешнем мире, что его оставили запертым здесь, решив, что это — малое из зол.       — А ты, правда, скоро перестанешь ходить с костылями? — тихо спросил его обидчик. Джанно кивнул и показал ему кулак.       — Понял, грешен… Ну, что, ребята, — он оглядел остальных, — эк, Стефанус завернул: губами и языком, будто в шлюхи нас готовит. Ты, малец, видно и не знаешь о таком?       Юноша покачал головой. Ему, действительно, были непонятны угрозы помощника Михаэлиса и причины того, что разбойники как-то все присмирели.       — А ты, наверно, еще и девственник? Вижу, краснеешь, смущаешься, как девица. Ну, что — развлечем пока мальца рассказами о том, как оно бывает?       Наука двух Петров и одного Бернарда сводилась к красочному описанию личных побед, которых у разбойников, по их словам, было немало. Шлюх в больших городах было найти не так сложно: обычно при постоялых дворах и тавернах всегда можно было найти женщину, которая за плату раздвинет перед тобой ноги или впустит в свое горло твой член. А когда твой член берут в рот, плотно стискивая губами и водят вверх и вниз, то он наливается силой. Иногда шлюха помогает себе рукой, тогда ее умелый язык обводит головку, а руки при этом гладят ствол или мошонку. Но намного приятнее загонять шлюхе в горло весь член целиком, будто входишь в ее лоно, и, придерживая ее затылок, руководить своим наслаждением самому. Это и называется «отсасывать».       Нанимать комнату и вести туда шлюху — стоит дороже: проще, если силы мужской достаточно, прижать спиной к стене, чтобы женщина обвила ногами бедра, но, если чувствуешь, что хочешь получить разрядку, а не боль в руках, просто ставь шлюху на четвереньки и сношайся, как это делают псы.       А если тебя силком затащат на исповедь и начнут задавать вопросы, то все отрицай — ведь, если грешен сам понтифик, то что же сказать и о святых отцах, которые, не секрет — ходят по девицам или используют на то дело зад молодых монашков. Засунуть свой член в монашка как раз и называется — содомия. Святые отцы говорят, что это — грех, но на самом деле — скрывают свои потаенные мысли, потому что женщина греховна по своей сути, а с мужчиной ты только тратишь попусту свое семя, но ты его и так изливаешь впустую, если предаешься рукоблудию.       После рассказов о прелестях продажных женщин, разбойникам все же захотелось есть. Сначала они пытались склонить Джанно сладкими посулами, чтобы тот им помог, но безуспешно — юноша сидел, вытянув ноги вперед, и совершенно не желал лишний раз передвигаться. Зад болел, а голова разрывалась от мыслей о дальности тех бескрайних горизонтов неизвестного опыта, который впускал мальчика в жизнь взрослых мужчин, но был начисто забыт после тех мучений, на которые обрекли Джанно.       «У меня растет борода и член вполне большой, значит, я уже не мальчик! Знаю, что такое удовольствие, что такое рукоблудие, что есть грех, но девственник ли я — не знаю. Вчера отдался во власть Михаэлиса: понимал, что он делает, и мне понравилось, хоть теперь и страдаю».       Наблюдая за тем, как разбойники слизывают кашу с пола, отпуская сальные шуточки, Джанно осознал, что работать ртом как опытная шлюха он умел в своей прошлой жизни. Сглотнул, невольно облизав губы языком, задрожал от волнительного чувства, возникшего в паху.       «О, Господи Всемилостивый, — взмолился Джанно, — что же я сделал в своем прошлом, что ты предпочел отнять мою память?»       Наконец, ключ в замке повернулся, и Стефанус появился на пороге, открывая долгожданный путь к свободе. Он приложил палец к губам, впуская Джанно обратно в тюремный коридор.       — Брат Доминик приехал, а это значит, они со стражниками и Михаэлисом до утрени засядут в охранницкой играть в кости. Но тебе лучше вернуться в свою комнату.       В своем временном пристанище Джанно почувствовал себя пленником. При упоминании брата Доминика вернулись страхи. Он не знал, как выглядит инквизитор, ставший причиной всех его страданий, но ощущение его присутствия совсем рядом, всего два пролета лестницы вниз, заставляло юношу прокручивать в памяти, вновь и вновь, события, рассказанные палачом и его помощником. Он заставил себя отвлечься упражнениями тела, которые ежедневно заставлял проделывать Михаэлис: наклоняться вперед, доставая пальцами пол, сидеть, расставив ноги и обхватывая пальцами ступни, лежа поднимать вверх обе ноги и верхнюю часть туловища, и другие, не менее сложные и вызывающие боль в мышцах. Стефанус появился только пару раз, чтобы принести еду и сосуд для опорожнения жидкостей тела. Когда стемнело, Джанно снял рясу и лег спать, предавшись приятным грезам.       Его разбудил яркий свет: Михаэлис стоял над ним с лампадой, немного покачиваясь. От него пахнуло терпким вином. Заметив, что Джанно проснулся, палач опустил светильник на пол и сел рядом на табурет.       — Сегодня мы с братом Домиником уезжаем в Тулузу, там будут казнить какого-то ересиарха, когда вернемся — не знаю, там много знакомых, пока у всех не отобедаем… — он сделал многозначительную паузу. — Стефанус о тебе будет заботиться. Как праздничная неделя закончится, уберешь все повязки с ноги, возьмешь один костыль в правую руку и начнешь ходить на двух ногах. Упражнения делать не забывай! И еще, — он встал посередине комнаты и вытянул одну ногу вперед, — держишь навесу, пока силы есть.       Михаэлиса пошатнуло:       — Хорошее вино в подвалах братьев проповедников! — и, помянув чёрта, он оперся ладонью о стену и продолжил:       — Потом ногу вбок, как можно выше, а потом — назад. Корпус держишь ровно, никуда не наклоняешься. И еще — нога твоя не гнется, нужно стараться согнуть, постепенно. Веревочную петлю накидываешь, сам на живот ложишься и тянешь. Все, что сейчас не дотянешь, будем делать через боль в пыточной. В идеале — ты должен спокойно сидеть на коленях [1].       Джанно слушал с волнением, но мысли его были заняты только тем, что Михаэлис уезжает, покидает его, а он уже так к нему привык!       — А если ты будешь лениться, то я тебе… — Михаэлис запнулся, обещать сделать больно, тому, кому боль нравится, было бы не разумно: — придумал! Я тебе член узлом завяжу, так, что ты мочиться не сможешь, тебе живот раздует так, — он показал руками, — а, потом — бах, и он лопнет. Мучиться будешь долго. — Михаэлис сдвинул брови, показывая своим грозным видом, что не шутит.       Джанно судорожно сглотнул и действительно испугался.       — К брадобрею ходи и мыть тело не забывай. Денег платить не нужно, я всех предупредил. Ну, все, я пойду? — но юноша замотал головой, потянулся, пытаясь ухватить его за плащ.       — Что еще? — Михаэлис подошел к лежанке и сел на край, увлекаемый Джанно. Тот приподнялся и обнял, крепко прижался, потом поднял лицо:       «Буду скучать».       Мужчина усмехнулся, поцеловал его в губы:       — Я тоже.       Он поднялся, взял лампаду, потом повернулся опять к Джанно:       — Забыл предупредить — наш нотарий, Обертан Николя, вчера мне здорово проигрался, поэтому до моего возвращения будет учить тебя, немого, читать! Не забудь, в девятом часу [2] он будет ждать тебя в пыточной, как я ее называю, а так — комнате дознаний.

***

      Потекли обычные дни. Утром, в последний день праздников, Джанно с замиранием сердца размотал бинты на ноге и встал голыми ступнями на пол, покачиваясь, распределяя вес. Он уже так привык к костылям, что стоять на двух ногах казалось необычным делом. Он взял костыль в руку и сделал шаг к окну, потом еще один. Подошел к окну, приоткрыл ставни, зажмурился от слепящего солнца и улыбнулся: он будет ходить, нет — он будет бегать, он найдет свое место в новой жизни!       Обертан Николя оказался милейшим человеком: сначала вздыхал и кудахтал, словно курица-наседка, потом понял, что Джанно прекрасно понимает латынь и придумал интересный способ занятий. Он учил юношу не читать, а сразу писать: показывал букву или слово, произносил вслух, потом требовал запомнить, как начертано. После этого снова произносил, и его ученик прилежно выводил буквы на дощечке, покрытой воском.       Заниматься письмом с нотарием было не скучно: не имея под рукой богослужебных книг, он приносил на свои занятия записи заседаний городского совета, гражданские тяжбы или судебные дела. Манускрипты писались по заранее известным формулярам, поэтому вскоре Джанно мог составить любую бумагу, удостоверяющую займ, знал, сколько турских солидов или ливров [3] включают статьи расходов на содержание города и за что одного из Петров держат в колодках.       Недели проходили — одна, вторая, третья… а Михаэлиса всё не было. Нотарий перенес свои занятия с Джанно на середину дня, сам юноша стал более уверенным в ходьбе, поэтому выполнял свои обязанности, вставая рано утром, потом учился письму, а вечером ежедневно совершал длительные прогулки: на пристань, наблюдая, как причаливают лодки с товарами или вдоль садов к морю, становившемуся теплее изо дня в день.       Он часто сворачивал с дороги, шел вдоль деревьев, на которых с каждым днем наливались завязи, углублялся в рощу, а потом, пытался упражнять голос.       — Джованни Мональдески, — произносил он собственное имя, прислушиваясь к шипящим и свистящим звукам, которые исторгались из его рта.       — Михаэлис, — это имя ввергало его в тоскливые мысли о собственном одиночестве. Даже свое имя и где родился, он узнал из записей, принесенных Николя: в бумаге из города Безье говорилось, что такие-то люди передаются для проведения дознания в город Агд. Скупые строчки, никоим образом не проливающие свет на прошлое. Стефанус больше не разрешал ему входить к осужденным тамплиерам — все делал сам, а с Аларассис он пока не мог говорить, да и знала ли она хоть что-то? Но голос постепенно возвращался, Джанно разбирал произносимые слова, хотя боялся перенапрячь горло и вновь сделаться безгласным.       Однако возвращение голоса стало тайной для всех, внутренним чувством юноша понимал, что лучше не выходить из образа немого калеки, хотя сам, спустя три недели, как встал на обе ноги, почти не нуждался в костыле: его тело настолько окрепло, что он мог его самостоятельно контролировать, если бы только не хромота из-за болей! Нога не хотела сгибаться в колене. Конечно Джанно пытался тянуть ее веревочной петлей, но будто наталкивался на непреодолимую преграду: острая боль пронзала бедро и ягодицу, а сознание отказывалось продолжать истязания самого себя.       В очередной раз, засыпая в постели Джанно обращался с благодарственной молитвой к Богу, что дает ему выздоровление, и просил заступничества не только за себя, но и за Михаэлиса: ожидание сводило с ума и вселяло страх, что, быть может, что-то случилось, и он никогда больше не увидит палача. Юноша был готов перенести любые муки, лишь бы заполнить пустоту в своей душе и избавиться от чувства одиночества.       Нельзя сказать, что он был отвергнут: Стефанус пару раз приглашал в гости, его молодая жена, больше занятая годовалым ребенком, ласково принимала его, старалась вкусно накормить. Дочь брадобрея — Арнальда и ее подружка Бернарда старались попадаться почаще ему на глаза, каждый раз, когда видели, что Джанно выходит из дверей городской тюрьмы. С ними было весело — они обсуждали все городские происшествия, будь то заезжая ярмарка или выступление очередного проповедника, переделывая на собственный лад — находили что-то смешное. Целовались с ним украдкой, не зная, что такое настоящий поцелуй, подставляли губы, и пугались, когда Джанно пытался толкнуться внутрь рта своим языком. На девичьи прелести он реагировал, как любой другой юноша его возраста — его, скрытый под рясой член наливался силой и начинал требовать разрядки, но подружки стыдливо краснели, отворачивая взгляд, несмело дотрагивались через ткань рясы и начинали рассуждать о coplas (песенках) менестрелей, которые воспевали красоту прекрасной Дамы, а не стремились уложить ее в свою постель.       Эти встречи ввергали Джанно в грех рукоблудия, которому он с удовольствием предавался, но представлял он перед собой отнюдь не девиц, а созданный неведомым скульптором торс Михаэлиса с возбужденно торчащим вверх членом, к которому так и хотелось прикоснуться… губами.       В тот день Джанно закрепил ворот на колодце в пазах, чтобы цепь не сорвалась и потянулся, чтобы вытащить полное ведро на край каменной кладки. Чья-то рука хлопнула его сначала по ягодице, юноша хотел развернуться, но Михаэлис прижал его своим телом к стенке колодца:       — Задницей не елозь, стой ровно! — его рука погладила Джанно по животу. — Чувствую, что ты над собой трудился, как я тебе сказал.       Потом обе руки палача огладили его бедра и ягодицы.       — Оставь ведро, пошли в пыточную.