Ученик палача

      Утром в комнате дознаний заседал целый консилиум: епископ Бернард, брат Доминик из ордена проповедников, брат Михаил из ордена миноритов, каноник Вазарий, викарий Арнальд, нотарий Обертан Николя и палач Михаэлис.       Ложе дыбы было поставлено вертикально, освобождая место для собравшихся, столы сдвинуты и покрыты мягким двойным сукном — снизу белым, сверху привычным зеленым. Нотарий сидел за своей маленькой конторкой на высоком стуле, а сонный палач наблюдал за всем из своего угла, где был развешан пыточный инструмент.       — Архиепископ в своем послании явно дает понять, что поиски украденного золота — вне компетенции церковных властей, — утверждал его святейшество епископ, сжимая в руках пергамент. — Наше дело — расследовать ересь и всё, что с ней связано — богохульство, неправильное справление таинств, лживая исповедь, колдовство, астрология, греческая и иудейская вера, двоеженство, вампиризм, но не воровство! Преступление тяжкое, не спорю, что была похищена собственность короля, но мы не имеем права задавать вопросы, каким образом она была похищена.       — У меня большие сомнения, — отвечал брат Доминик, — согласно каноническому праву, часть золота должна быть выплачена церкви.       — Ты прав, брат, но на то должно быть решение понтифика, мы не можем сами принять решение о денежной выплате, если золото будет найдено! — ответствовал брат Михаил.       — Как раз в этом случае мы и попадаем в правовую коллизию, — продолжил брат Доминик, — если золото принадлежит ордену тамплиеров, а церковное осуждение орден сам целиком не получил, а только его отдельные братья, то золото пока остается в собственности ордена, но не короля.       — Архиепископ пишет об этом вопросе, как решенном, — заметил епископ диоцеза Агд. — Золото принадлежит королю Филиппу.       — Ладно, но зачем нам еще раз спрашивать наших осужденных, если вопрос уже не касается веры, и вообще, золото — не наше? — упорствовал знаток юриспруденции брат Доминик.       — Тогда сюда приедут люди короля и начнут спрашивать нас, наших подозреваемых…       — Не имеют права! Мы не подлежим светскому суду — над нами Бог и церковный суд!       — А вдруг кто-либо из наших подозреваемых в ереси уже успел рассказать на исповеди, где королевское добро? И мы, пользуясь священным правом таинства исповеди, идем супротив нашего короля, который тоже является нашем сюзереном по воле Божьей, и его власть — священна.       Вопросы сыпались как из рога изобилия, но не находили решения.       — Давайте спросим наших подозреваемых, а потом уже будем спорить дальше, — принял решение епископ.       Однако добровольные показания обоих тамплиеров только повергли святых отцов в глубокое уныние. Получалось, что единственный человек, который знал, где спрятано золото — умер. Причем все присутствующие, включая и братьев-тамплиеров, прекрасно были осведомлены, как именно умер Джованни Мональдески, и что было написано в его заключении о смерти.       — Fuoco volatio! [1] Нужно же было до этого додуматься! — возмущенно воскликнул епископ Бернард, который даже не удосужился тогда прочесть то, что подписывал, но высказал весьма разумную мысль. — Нас могут обвинить в необоснованном ужесточении пытки, которая привела к смерти.       — А нужно было писать, что это его брат Франциск чем-то проткнул, когда никто не видел? — ехидно спросил брат-минорит. — Наш бедный брат и так умом тронулся. Мы не разрешим его допрашивать. Так и скажем — заразился этим самым volatio от Мональдески и теперь лежит уже месяц при смерти.       Рука епископа нервно барабанила по столу, он силился принять решение, которое устроило бы всех:       — Давайте так — тамплиеров быстро осудим и казним. К нам люди короля не сунутся. Остается только Михаэлис и Обертан, — пять пар глаз святых отцов воззрились на притихшего нотария и палача. — Михаэлис, что скажешь ты?       — Мы его пытали, не спорю. Получили признание тем же вечером, половину слышал брат Доминик до своего отъезда, а половину брат Франциск, поэтому оба подписали документ. А Обертан был без сознания, бывает, не вынес криков испытуемого, поэтому почерк не нотария, а брата Франциска. Но поскольку Обертан находился здесь, в этой комнате, даже своим телом, то процедура дознания была соблюдена полностью. А Стефанус присутствовал только в начале, и ушел раньше брата Доминика, поэтому признания не слышал. Но помощник палача и не обязан постоянно находиться во время дознания.       — Хорошо, складно, — благодушно ответил епископ Бернард. — А дальше? Как дошло до fuoco volatio?       — Ну, — Михаэлис попытался напрячь фантазию. — Мы оставили испытуемого здесь, в сознании. Просто привязали покрепче.       — А почему не спустили в подвал?       — Мне было тяжело здорового мужчину одному тащить, а стражников не было.       — Опять играли в кости? — допытывался епископ. — Так не пойдет!       — Нет! — возразил Михаэлис. — Как раз в тот вечер поели несвежей козлятины и всю ночь блевали у себя в охранницкой.       — А они подтвердят?       — Ради вас — все, что угодно, святой отец, возьмите признания у Петра и Якова. Они подробно расскажут, сколько раз их вывернуло, чем и в какой угол. — палач бросил быстрый взгляд на отца Доминика: оба охранника играли всегда парой против них, поэтому им можно было доверить такое важное дело.       — Так, значит Джованни Мональдески остался лежать здесь, привязанный к дыбе, и был еще жив.       — Да, я проверил его раны, они были не смертельны. Остановил кровь. В общем, к утру должен был отлежаться.       — Кто обнаружил утром, что испытуемый умер?       — Я думаю, — Михаэлис опять беспокойно посмотрел на отца Доминика, — нужно сказать, что мы вошли все вместе, иначе могут подумать, что мы что-то скрываем. Подозреваемый лежал на дыбе и уже успел окоченеть.       Епископ кивнул головой, все выходило очень складно:       — Тогда прошу брата Доминика и брата Михаила подготовить текст обвинения как можно скорее, прямо к завтрашнему дню. Завтра ознакомите Дамьена де Совиньи и Жана-Мари Кристофа с ним. Как только они дадут согласие, со всем, что там написано, в субботу соберите комиссию для sermone brevis — короткой церемонии, с участием членов городского совета и каноников, пускай еще раз зачитают обвинение и соберут подписи под текстом. А на воскресение объявляем проведение Sermonem Generalem перед народом, и в этот же день можно устроить гражданский суд. Не забудьте, сначала читаем на латыни, потом на vulgaris. Ах, совсем у нас мало времени! Брат Доминик, брат Михаил — я очень надеюсь на вашу авторитетность. Люди короля должны приехать уже к прогоревшим кострам.

***

      Когда Михаэлис продрал глаза, то обнаружил, что уснул прямо за столом, за которым проходило совещание. Рядом сидел Джанно и терпеливо ждал, когда палач проснется.       — Я долго спал? — Он потянулся и растер лицо ладонями.       — Уже отзвонили к вечерне, — спокойно ответил юноша.       — Совсем вы меня за ночь умотали! Спина болит?       Джанно грустно кивнул, вспоминая, что Михаэлис довел его до лежанки, а как накладывал мазь на раны, уже не помнил. Вот только утром, еле встал на ноги, и понял, что до длинных вздувшихся полос больно дотрагиваться, а когда он с трудом натянул на себя камизу, которая сразу прилипла к ранам, то ощутил, будто к спине приложили горящий факел.       — Покажи!       — Нет. Слишком больно, — Джанно отшатнулся и обхватил себя руками за плечи, как бы защищаясь.       — Не промоем, спать сегодня будешь сидя, а если быть совсем честным — вообще не будешь спать! — Михаэлис грозно сдвинул брови. — Я не играл, когда плеть для тебя выбирал, и бил со знанием дела. Садись пока рядом, мне нужно тебе кое-что рассказать, — и он поделился с юношей тем решением, которые приняли сегодня святые отцы: двух тамплиеров осудить за ересь и богохульство и сжечь не позднее понедельника, то есть уже через четыре дня. Джованни Мональдески будет осужден посмертно, а Аларассис ждал тюремный срок на год за пособничество и укрывательство в своем доме преступников.       — Дай мне ключ от камеры женщин. Мне нужно увидеть Аларассис, — попросил Джанно.       — Только с условием, что ты не будешь упорствовать и дашь осмотреть свою спину. Я приду к концу первой стражи [2].

***

      Они долго сидели на полу, обнявшись: Аларассис плакала, Джанно как мог старался ее утешить, но не раскрывая своей способности говорить во весь голос. Женщина молила Господа, чтобы тот проявил милость, ведь на все их небольшое хозяйство теперь осталась больная мать, а она не справится, и некому будет ей помочь. Она рассказывала юноше про свой дом, как она в детстве любила гулять по округе, помогала пасти скот, собирала ягоды в густых рощах и душистые травы, как они ходили с другими детьми к морскому берегу, рылись в золотистом песке, собирали камни и ракушки. Потом Аларассис выдали замуж, но мужа, ловившего рыбу, одной ненастной ночью забрало море, а двое их детей умерли во младенчестве, поэтому она и осталась одна с матерью. Когда ей повстречался Жак Тренкавель, то это событие привнесло радость в ее дом, все-таки он был пригож собой и у него водились деньги. Иногда он просил принять в доме некоторых своих друзей-постояльцев, которые тоже немало платили за свой ночлег и помогали по хозяйству. «Они торговцы сукном» или «они странствующие пилигримы», — так представлял их Жак. Эти гости вели себя тихо, иногда подолгу молились, ели только постное и использовали для готовки пищи свои кастрюли, которые приносили с собой. Аларассис как-то видела, что они читают Евангелие, но не по латыни, а перевод на народный язык, а «Путешествие святого Брендана» было таким удивительным, что она просила их чаще читать его вслух. Гости называли ее «доброй женщиной», но она очень смущалась, памятуя слова своей собственной бабки, что «всех добрых мужчин и женщин давно сожгли на кострах».

***

      Михаэлис уже давно его ждал, разглядывая темную улицу, высунувшись из окна. Джанно протянул ему ключ и тихо произнес: «Спасибо».       — Удалось получить свою долю сочувствия? — Он посадил юношу на лежанку, спиной к себе, а сам сел на табурет напротив него. — Все-таки мы жестокие люди, — продолжил он, не дождавшись ответа, ощущая, как Джанно вздрагивает от боли каждый раз, когда он пытается осторожно задрать выше вверх подол камизы, отмачивая раны на спине мокрой тряпицей. — Не понимаю, зачем пошел на поводу у брата Доминика — из азарта, бравады… будто мы с ним сели в кости играть… А у брата Франциска? Что-то мне неспокойно: будто грехи мучают, а в чём покаяться — не знаю…

***

      Обвинительную церемонию устроили в воскресение сразу после службы, но не в соборе, а на площади, потому что людей собралось слишком много: сами жители города, паломники, торговцы, заезжие путешественники, нищие, монахи из близлежащих монастырей, каноники — все окружили помост, где, помолившись перед честным народом и возложив руку на Евангелие, инквизиторы приступили к оглашению приговора. Сначала слова обвинения прозвучали в адрес Аларассис, поскольку ее преступление было не таким тяжким. Затем умерший Джованни Мональдески был признан виновным в ереси, отлучен от церкви, а его кости было приказано выкопать из земли и сжечь. Судить живых было предписано в последнюю очередь: «…сильные сомнения и отчаянный плач исторгаем мы против Дамьена де Совиньи и Жана-Мари Кристофа, отдельных членов военного ордена Тамплиеров, вспоминая о ереси и ужасных преступлениях и некоторых проступках, о которых не говорят вслух [3] …». В своей речи брат Доминик проявил гибкость: больше делая упор на признание самих осуждаемых тамплиеров, и не упоминал сам орден в целом. Закончив читать на латыни, он повторил свой приговор на прованском. Когда прозвучали последние слова «передаем в руки светских властей и просим их о проявлении милости», на площади наступила временная тишина, которая была нарушена властным голосом, громко прозвучавшим над головами собравшихся и приведшим в смятение представителей городских властей, которые тоже были готовы зачитать свой последний приговор:       — Прекрасно, святые отцы, вы закончили со своей частью по спасению души, теперь осужденные в руках светской власти, и именем короля я откладываю казнь, пока не закончу свое расследование.       Говорил крупный мужчина, въехавший на площадь потеснив толпу, еще когда брат Доминик упражнялся в латыни. За ним стоял целый конный отряд воинов в латах. Слуга короля был без шлема, который снял с головы, но в кирасе и с оружием. Короткие льняные волосы, выразительные черты лица, очень светлые, похожие на два куска льда глаза — выдавали его за выходца из северных земель Нормандии. И, словно предугадав последующий вопрос, который никто пока не решался задать, он так же громко назвал себя:       — Готье де Мезьер.