Они упадут

Что-то с хрустом ломается в Терезе каждый день. Первая маленькая смерть настигает ее еще в детстве: она смотрит на широкие мониторы со смутно знакомыми лицами, а после переводит взгляд в сторону, на лицо, знакомое не смутно, на лицо знакомое до боли, и видит в чужих глазах разлом. Там медленно разверзается пропасть, и льды Арктики в ее душе покрываются трещинами. Хрустят угрожающе, плюются мелкими осколками, хотят проехаться острым углом по легким. Тереза взгляд отводит. Тереза снова смотрит на экраны и повторяет про себя уже заученное «все нормально, так будет лучше, так будет правильно». Льды внутри считают иначе. Что-то с хрустом ломается в Терезе каждый день. Когда смотрит на высокие стены Глэйда, когда забирается на самый верх деревянной постройки и начинает кидаться камнями в парней со смутно-знакомыми-лицами. Когда позволяет забрать у себя нож человеку с лицом, знакомым-не-смутно. Тереза взгляд не отводит. Тереза продолжает смотреть в глаза напротив, с рвением самоубийцы разглядывая в них разлом, острые углы которого омыли волны исчезнувшей памяти. Она знает, что будет разлом новый. Но эту память уже ничем не стереть — острые углы навсегда останутся таковыми. Останется только раз за разом подставлять свои запястья и позволять пускать кровь. Что-то с хрустом ломается в Терезе каждый день. «Предатель», с ненавистью сорвавшееся с чужих сухих и бледных губ — за грудиной трещит по швам; «это не твоя вина» — льды внутри хрустят почти отчаянно, вот-вот сломаются окончательно и оттолкнутся друг от друга, выбивая ее позвонки; «я бы сделала это снова» — каждое слово сочится кровью на запястьях и осыпается осколками крошащихся льдов на дно души; «ты можешь спасти его» — в воздухе чувствуется вибрация от разверзающейся пропасти внутри. Когда мир вокруг исчез в огне, что-то с хрустом ломается в Терезе в последний раз. Пронзает дикой болью в чужом боку, оседает колючим поцелуем на губах. Ей больше не нужно пытаться собрать себя по осколкам, не нужно раз за разом зашивать рваные края души красными нитками. Разлом в ее глазах резонирует с разломом в глазах напротив. Она не умрет. Она будет жить в пропасти чужой, опадать в нее лепестками черных цветов, исчезать раз за разом в темноте, чтобы после вернуться к свету. Тереза не умрет. Часть нее тонет в стеклянном флаконе с жидкой надеждой цвета неба внутри. И вскрытые словом «предатель» запястья больше не болят. Потому что в глазах напротив плещется надежда другая, надежда ее личная, надежда цвета жженого сахара. Из глаз напротив слезами катится прощение. А Терезе больше и не нужно ничего. Лишь жить осязаемым шансом дышать — для других, и воспоминанием колючего поцелуя на губах — для одного. Тереза падает в горящую бездну следом за осколками своей души и не жалеет ни о чем. — Что-то оживает внутри Ньюта каждый день. Фрагмент за фрагментом, пазл за пазлом, размашистыми яркими штрихами на некогда брошенной художником картине. Он вдыхает в себя воздух, наполненный чужими вопросами, и выдыхает его с ответами. Думает: «похож». На него самого, когда очнулся в Глэйде. На него самого, когда метался по клетке с подрезанными крыльями и все никак не мог взлететь. Слово «похож» Ньют проглатывает уже на второй день, когда думает: «другой». В нем столько жизни, столько надежды, столько желания спасти, что хватило бы на всех. Хватило бы и на Ньюта, если бы он вдруг попросил поделиться. Он не просит. Но с ним делятся все равно. Что-то оживает внутри Ньюта каждый день. Когда его с подрезанными крыльями вытаскивают из клетки, взглядом говоря «все в порядке, я могу летать вместо тебя», когда ужас длиной в три года остается позади. И пусть он все еще давит на плечи, пусть впереди ждет ужас еще больший, Ньюту хочется жить — как никогда прежде. Он верит. Смотрит на чужие крылья и совсем-совсем забывает про свои — сломанные, — потому что ему же сказали: «все в порядке». Все хорошо, Ньют, мы сможем. Что-то оживает внутри Ньюта каждый день. Вместе с чужим именем, которое соскальзывает с его губ, насквозь пропитанное теплом, преданностью, верой. Вместе со взглядами, что направлены на солнце, которое слепит, так сильно слепит, но Ньют смотрит все равно, позволяя слезам смыть пепел из уголков глаз. Оживает вместе с ним самим, что больше не смеет останавливаться и идет вперед, по чужим следам, так отчетливо виднеющимися на песке. Собственное имя — имя, данное ему теми, кто обрек на смерть, — больше не кажется чужим и далеким, не горчит на языке привкусом сожженных воспоминаний, не царапает горло и не душит изнутри. Собственное имя кажется правильным, своим, родным — до тех пор, пока проникает в него лучами все того же нещадно слепящего солнца и сбегает вниз по щекам мутными от пепла слезами. В мире, рожденном из ночных огней последнего города, Ньют оживает в последний раз. Оживает посреди мерцающего неба с созвездиями, что не имеют названий. Ньют дает им имя сам. Всего одно. Ему больше не нужно верить до надрыва внутри, не нужно цепляться за чужое желание спасать. Ньют хочет спасти сам. Хочет вспыхнуть новой звездой в бесчисленных созвездиях с одинаковым названием. И вместе с тем — стать острием ножа, что направлено на чужое сердце. Проникнуть в него до самого центра и растворить в его крови свое желание жить. Вернуть назад то, что ему подарили. Ньют не умрет. Он будет жить кровью на чужих руках, голосом в голове, что зовет по имени, будет жить между строк на потертых двух страницах и — океаном надломленного и отчаянного желания жить, что проникло в сердце через рану на груди. Обрезанные крылья за спиной больше не болят. Его будут помнить. А Ньюту больше и не нужно ничего. Лишь жить улыбкой в памяти — для других, и горько-сладким «Томми», что ложится раной на сердце — для одного. Ньют падает в море созвездий ночного города с чужим именем на губах и не жалеет ни о чем. — Томас держит в одной руке — стеклянный флакон с лекарством, в другой — письмо. На каменном постаменте он вырезает ножом «Тереза» рядом с именем Ньюта. И умирает точно в пробеле между ними. Томас падает на колени возле холодного камня и жалеет обо всем.