Нарисуй мне ангела...

      Утром самого обычного дня из терминала туристического космопорта для пассажиров 1 класса вышел и ступил на землю Амои обычный юноша. На вид лет семнадцати: среднего роста, среднего телосложения, средней симпатичности — светлая кожа, каштановые волосы, усталые серые глаза — он был, ожидаемо, одет в дорогую брендовую одежду, а за ним, на багажной гравиплатформе, летели пять роскошных новых кожаных чемоданов. Без монограмм. Но таможне это было безразлично, раз все документы оказались в порядке, а встречавший его по спецтрансферу, входящему в заоблачную стоимость билета, дроид в таких тонкостях не разбирался. Порученный ему гость был в соответствии со стандартным протоколом почтительно встречен, препровождён к лимузину и усажен внутрь, где его ждали бутылка ледяного шампанского и крошечные канапе с икрой, оливками, семью видами лучшего сыра и пятью — мяса, словно он успел бы страшно оголодать за те полчаса, которые аэрокар вёз его вдоль берега океана до отеля, претенциозно расположенного на Оранж-роуд. С другой стороны, а если бы успел? Обеспечение безусловного комфорта туристов, едущих потратить свои деньги именно на Амои, в Мидасе не обсуждалось, зато воплощалось в жизнь со всем рвением. Естественно, не бесплатно.       Палас-Латона-отель ослеплял стандартной роскошью. Цветной мрамор отделки, кованые узоры перил, чёрное дерево и светлая кожа бесценной мебели, хрусталь и витражи, собранные лучшими галактическими дизайнерами в оригинальные интерьеры, с самого входа убеждали самых придирчивых постояльцев, что те не зря потратились на собственную прихоть. У парадного крыльца с расстеленной ковровой дорожкой и вытянувшимися по стойке «смирно» грозными охранниками юношу встретил уже не дроид, а живой швейцар в дорогой униформе в сопровождении нескольких подносчиков багажа, расторопно вытащивших чемоданы из бездонного багажника. Эти «неправильность» заметили, но вышколенно не моргнули глазом. Зато, когда гостеприимно улыбающийся коридорный повёл подозрительного гостя к стойке регистрации, опытный профессионал сразу связался по микронаушнику с начальником службы безопасности. Так что никто не удивился, когда новый постоялец на следующий день, отдохнув и полазив в местной сети по сайтам аренды недвижимости — его запросы внимательно отследили, во избежание проблем — отказался от номера, забрав уплаченные за него вперёд деньги. За стандартным вычетом, безусловно. И съехал. Претензий к нему не возникло, даже все полотенца и пепельницы остались на своих местах, так что сообщать о нём в Мидасское управление общественной безопасности не стали. Нет человека — нет проблемы, а что инопланетный юнец будет делать дальше, никого не волновало. Им за это не платили.       Звяканье ложечки, забытой в глубокой кружке с чаем. Шелест бумаги, отогнутой с начинённого всякой всячиной сандвича: кусочек холодной буженины, жареные грибы, помидорки черри, листья салата, лук тончайшими колечками и куча перемешанных соусов. Вкусно. Тихий скрип открытой рамы. Упоительный аромат цветущей вишни, невидимым облаком окутывающий усталого зрителя традиционного природного спектакля — цветения сакуры.       Откусив снова от своего скромного «завтрака» изрядный кусок, Эрик бездумно уставился в окно. Вот и ещё один день прошёл. И ни-че-го. Прикормленные за прошедшие дни маленькие птички, фиг знает какой породы, юноша в этом совершенно ничего не понимал, требовательно зачирикали с подоконника. Со вздохом отломив краешек хлеба, он протянул руку, насыпал крошек для пернатых вымогателей и вновь задумчиво застыл, глядя на цветущие, узловатые от старости деревья за окном. Что же делать?       С одной стороны, он проявил себя послушным сыном. Его богатый и авторитарный отец, отчаявшийся вылепить из никчёмного, но единственного мечтательного сына своё подобие — безжалостную акулу бизнеса — пошёл на крайние меры. Проявив фантазию, а скорее — проконсультировавшись с дорогим психотерапевтом, он решил, что Эрику для присоединения к погоне за деньгами недостаёт мотивации. И отдал личному помощнику приказ её организовать в соответствии с полученными им рекомендациями. В результате, ему были куплены билеты первого класса с трансфером (обратный — с открытой датой, на всякий случай), забронирован и оплачен вперёд на три недели дорогущий номер в одной из лучших гостиниц Амои, нанят местный гид по самым злачным местам (он же — телохранитель) и выдана платиновая кредитная карточка с ну очень солидным лимитом «карманных денег» на текущие расходы. Господин Ксер рассчитывал, что, попав в соблазнительный мир бесконечных удовольствий, в котором можно получить абсолютно всё, были бы деньги, сын на собственном опыте осознает их ценность и необходимость, а там и до участия в семейном бизнесе дело плавно дойдёт.       Эрик с благодарностью взял предложенное, благо, выбор места своей «ссылки» он тщательно проконтролировал.       С другой стороны, он отца обманул. Потому что никакие местные «развлечения» юному одарённому художнику были не нужны. Совсем. Как и отцовский бизнес. Но донести это до отца не представлялось возможным, тот его просто не слышал и в упор не видел, поглощённый бесконечными сделками и войнами с конкурентами. Так что, понимая прекрасно, что обо всех его расходах по кредитке и перемещениях отцу будет немедленно доложено, он отказался от навязанного сопровождения и съехал из отеля, не оставив адреса. Забрав авансом внесённую за номер оплату, потребовав перевести деньги на открытую уже здесь на своё поддельное имя новую, неподконтрольную никому банковскую карту, сам снял себе крошечную комнатку с видом на вишни и купил всё, что необходимо для рисования.       Мидас, никогда не спящий город вечного дня, мог предложить своим посетителям не только бордели «Квартала Утех» или шумные игровые залы «Аллеи Казино». В Зоне-4, носившей название Эйнис, для демонстрации неограниченных возможностей танагурских биотехнологов был разбит огромный крытый зимний сад, в каждой зоне которого росли разнообразнейшие деревья и цветы, опыляемые сотнями бабочек и птиц, беспечно порхавших вокруг. Свежий воздух, струившийся из генераторов отрицательного ионизирования, смешиваясь с цветочным благоуханием, приятно холодил кожу.       И местные жители, и туристы обожали гулять по его запутанным укромным дорожкам, любуясь на недостижимое для природы совершенство и разнообразие. Для ухода же за огромными пространствами, полными капризных экзотов, нанимались высококлассные специалисты, жившие тут же, в маленьких неприметных домиках. А так как денег никогда достаточно не бывает, тем более, в таком городе, то за скромную плату они сдавали одну-две комнатки усталым жителям мегаполиса, желающим отдохнуть, укрыться от бешеного ритма и шума местной жизни, восстановить силы. Так что Эрик без труда снял себе такую укромную норку с видом на круглогодично цветущую сакуру и забился в неё, едва впихнув и свои нелепые громоздкие чемоданы.       За прошедшие дни он открыл их один раз — чтобы выудить засунутые втихаря в последний момент пару джинсов и любимых футболок, куртку и кроссовки. Остальные пафосные шмотки и покупал, и паковал помощник отца в соответствии с полученными инструкциями, а сам юноша на них даже не взглянул. То, что его интересовало, ему взять не дали бы всё равно: краски, кисти, альбомы, карандаши, маленькие холсты (на большие он не замахивался). Потому что никто не понимал — зачем рисовать иконы давно не существующей религии?       Маленький Эрик Ксер, наследник «Ксер глобал индастриз», рос разносторонне развитым ребёнком, благо, состояние семьи позволяло оплачивать домашнее обучение у лучших педагогов, компенсируя отсутствие всякого присутствия равнодушных родителей, занимавшихся бизнесом и благотворительностью. В том числе, его ознакомили с историей искусства, в первую очередь, с экспонатами семейной коллекции, чтобы он точно знал ценность каждого и при случае — не продешевил, продавая. Там то, в хранилище, и упал на мальчика добрый и спокойный взгляд синих как небо глаз белокрылого золотоволосого ангела. Решив его судьбу раз и навсегда.       С того мгновения все тетради мальчика, все альбомы, даже стены его комнаты были разрисованы ангелами. Суровыми и грозными, вооружёнными мечами. Гордыми и прекрасными с ветками лилий. Отрешённо-возвышенными с крестами. Но это было не то! Он хотел создать любящего — такого, как его тайный Хранитель. Хотел нарисовать того, кто всегда-всегда будет рядом, кто выслушает, кто не продаст и не предаст. А ещё — настоящего, живого, а не плакатно-глянцевого. Но у него ничего не получалось. Поэтому, когда его учитель живописи, как и все, знавший о страсти юного наследника, принёс ему планшет с открытой видеозаписью с Пэт Аукциона какой-то Амои, где продавали настоящего живого ангела, называемого ими «серафим» — он обрёл цель. Может быть, психотерапевт был не так уж и неправ? Откуда что взялось! И вот он удрал от всех, прилетел сюда, на труднодоступную окраину галактики, чтобы нарисовать свою мечту. Но нигде не мог его найти, сколько ни старался…       Внезапно в дверь комнаты громко постучали, вынудив подскочить на стуле от неожиданности:       — Служба безопасности! Откройте!       Мучительно яркий, режущий глаза свет. Серые стены. Серая дверь. Серый металлический стол, прикрученный к полу. Такой же стул, на который его усадили, заковав запястья в наручники, намертво приваренные к столешнице. Что случилось? Почему его сюда притащили? Вряд ли отец разозлился настолько за побег из отеля, чтобы натравить на него местные власти. А что тогда? Он ничего не нарушал, никуда не влипал. За что его так? Ответов пока не было. Его не били, ни в чём не обвиняли. Да вообще не разговаривали. Но так же не оставят? Значит, кто-нибудь в конце концов придёт и всё объяснит.       Отвечая на его изумлённо-испуганные мысли, дверь открылась, впуская… ангела. Карающего ангела, понял Эрик, широко раскрытыми глазами глядя на массивную атлетичную фигуру в непривычном сложном костюме с металлическими крыльями на плечах и крылатым значком слева на груди, воздвигшуюся в дверном проёме. Золотой водопад металлически сияющих густых кудрей ниспадал ниже талии, обрамляя божественно прекрасное лицо цвета свежевыпавшего снега, неподвижное как маска, с которого равнодушно и пристально смотрели на юношу фиалковые глаза. Такого цвета глаз просто не бывает. Но они были. Линзы? Какая чушь лезет в голову… Он перевёл взгляд на тонкий породистый нос с лёгкой горбинкой, на яркие выразительные губы, засмущавшись, опустил глаза на стол и наткнулся взглядом на сложенные в замок крупные руки в белых перчатках невесть когда успевшего сесть напротив потрясающего мужчины. И голос у него оказался под стать: мелодичный, ровный, богатый обертонами тенор, аристократично чёткий выговор.       — Ваше имя.       — Джон Смит.       — Вы настаиваете на этом? — безразлично окинули холодным взглядом нечеловеческие аметистовые глаза. Кажется, камень был бы и выразительнее, и теплее.       — Да.       А что ему ещё говорить, если документы отец выдал на это имя с напутствием: «оторвись там как угодно, твори, что хочешь, но чтоб имя нашей семьи ни одна капля грязи не замарала»? Для того и новые чемоданы пришлось спешно заказывать без обязательных для их класса монограмм, ломая все тысячелетние традиции — глазастая прислуга моментально обратила бы внимание на несовпадение инициалов. И тогда, «прощай», инкогнито. А так его бы просто посчитали неосведомлённым о подобных тонкостях выскочкой, что недавно попал «из грязи в князи», и всё.       — Как пожелаете, господин Ксер, — чуть кивнул златокудрый ошеломительный красавец, — или я могу называть вас Эрик?       — Как вы?!.. — испугался парень.       — Что? — перебил его блондин. — Вы думаете, узнать ваше имя — проблема? — насмешливая высокомерная улыбка чуть приподняла уголки твёрдых чувственных губ.       — Больше не думаю, — поёжился тот. — Чего вы от меня хотите?       — Узнать, чего хотите вы, — едва заметно выгнул золотые, будто нарисованные брови ослепительный молодой мужчина, словно объясняя ребёнку очевидные вещи и поражаясь его бестолковости. — Зачем вы следили за Главой Синдиката целую неделю?       — За кем? — испугался юноша, изумлённо отшатнувшись от этого сумасшедшего.       — А вы не знали? — аметистовые лезвия вдумчиво препарировали его. — Тогда для чего всё это было?       — Это вы! — Эрик подскочил от полыхнувшей в душе злости, забыв про наручники, приковавшие его к столу, и, зашипев от боли в содранных запястьях, рухнул обратно на стул. — Вы обыскивали мою комнату! И следили вы! И… и…       — Вы заметили… — оценивающе прищурился золотоволосый, пряча в глазах тень холодного недовольства. — Как?       — За мной с самого детства всегда следят по приказу отца, — буркнул он, срезанный этим взглядом, как пулей на взлёте. — Я на этом собаку съел: как обнаружить и как смыться, чтоб хоть какую-то личную жизнь иметь. Достал же, придурок старый, грёбаный параноик.       — Ясно, — виртуальная мишень с его лба пропала, вырвав непроизвольный вздох облегчения. — Так всё же, зачем вы следили за господином Минком?       Проще было бы натасканного бультерьера от его добычи оторвать, чем сбить этого типа с темы. И понимая, что скрывать больше нечего, Эрик рассказал и про отца, и про его планы на единственного наследника, и про свои мучения с идиотским бизнесом, и про главное — мечту рисовать иконы, как на Древней Терре.       — Вы решили нарисовать святого с дзинкотая? С Первого Блонди? — неприкрытое изумление, затопившее расширившиеся лиловые озёра напротив, зашкалило все пределы, превращая совершенную фарфоровую маску во вполне живое человеческое лицо, пусть и невозможной красоты.       — Да нет же, — вздохнул художник, понимая, что придётся вывернуть душу, иначе его отсюда не выпустят, — мой наставник показал мне заметку из галанета с крошечной рекламной видеозаписью продающегося серафима. Он — вылитый библейский ангел. Внешность, крылья. Вот я и мечтал его срисовать с натуры. Понаблюдать вблизи: как выглядит, как двигается — чтоб по-настоящему было, понимаете? Перья, мускулы, пропорции, выражение лица. Я и на поездку сюда согласился только ради этого. Но нигде таких не нашёл, хотя объехал все аукционы, магазины и питомники, какие есть.       — И не найдёте, — фыркнул его безымянный дознаватель, насмешливо покачав золотой головой, словно удивляясь такой невероятной детской наивности. — Господин Ам вывел всего двоих — самца и самку. Эксперимент. И эти эксклюзивные прототипы были проданы в первый же день Пэт Аукциона этого года по космической цене. А сейчас они находятся в частных коллекциях, как вы понимаете.       Эрик сначала побледнел, потом покраснел, на глаза навернулись слёзы разочарования, в груди защемило. От невероятного стыда за собственную глупость захотелось провалиться сквозь пол. Столько усилий, и всё зря? Проявившееся в глазах напротив сдержанное сочувствие ситуацию не улучшило, наоборот, добило.       — Так всё же, господин Ксер, зачем вы следили за господином Минком в парке?       Вот же въедливый какой, зараза. И как ему объяснить понятно? Если сам толком в этом не разобрался, поддавшись неожиданным эмоциям.       — Я не следил, вообще не знал, кто он, пока вы сейчас не сказали. Просто увидел случайно и не смог оторвать глаз. Он очень красивый, но… — Эрик замялся, не зная как объяснить, — он слишком красивый. Я пытался понять, почему он… такой. Странный. Необыкновенный. Пугающий.       Юноша судорожно стиснул руки в замок, выламывая пальцы до боли, не в силах подобрать слова.       — Он как загадка — чем больше вглядываешься, тем непонятнее. Сложнее. Запутаннее. Никак не поймёшь, когда смотришь, то ли ты восхищаешься, то ли боишься. — Помявшись и не найдя способа промолчать, продолжил исповедь: — Был такой гассарский художник — Аль Синтрей, его картины неизвестны, потому что владельцы их не показывают никому, опасаясь реакции публики. У моего отца как раз имеется одна, в закрытом хранилище, я только поэтому её и видел.       Он прикрыл глаза, вспоминая одну из своих «любимиц». Судорожно сжатые кулаки расслабились, пальцы мягко легли на столешницу, голова чуть откинулась назад, открывая нежное белое горло в распахнутом воротнике рубашки.       — Это поразительная вещь. Когда я взглянул на полотно впервые — увидел на нём пейзаж. Лето, ранее утро, когда солнце ещё не встало из-за горизонта, но на небе уже разгорается розовый свет зари, мешаясь с посветлевшей синевой. Густые кроны деревьев безымянного парка. Тишина, полутона и предвкушение. Таким я увидел этого мужчину в первый раз. Он задумчиво шагал по тропинке, проходящей напротив моего окна, засыпаемый бело-розовыми лепестками сакуры, такой прекрасный, словно неземной. Отрешённое лицо, зеркальный блеск белого золота перебираемых ветром волос, длинный, роскошный и строгий белый плащ, скрывающий фигуру.       Чуть улыбнувшись, Эрик открыл глаза, пристально вглядываясь в сосредоточенное лицо напротив. Золотоволосый внимательно слушал, ловя каждое слово. Не подгоняя, не переспрашивая. Идеальный собеседник.       — Потом, через пару визитов в хранилище, я случайно бросил рассеянный взгляд на то полотно от самой двери. И застыл, как примороженный, — юноша вздохнул, смущённо покраснел, подбирая слова, — потому что вместо деревьев я увидел фигуры. Фигуры двух существ, страстно занимавшихся любовью. Подошёл ближе — деревья. Утро. Отошёл — и у меня встало от соблазнительности двух переплетённых тел. Как я оттуда бежал через весь особняк в свою комнату, прикрываясь альбомом!       Он тихо рассмеялся, вспоминая свой стыдный и сладкий позор.       — Теперь я приходил и разглядывал оба слоя реальности, не забывая брать с собой полотенце. Да, я кончал, глядя на картину, — поджал он губы, полоснув недовольным взглядом в ответ на ехидную полуулыбку. — Вы просто не знаете, о чём я рассказываю, вот и не понимаете. Но только и это было не всё. Однажды отец меня особенно достал. По его приказу из моей комнаты забрали все до единой рисовальные принадлежности, заменив стопками учебников по экономике, бухучёту, логистике и прочей муре. А мне был предъявлен подписанный отцом предварительный брачный договор с «важным деловым партнёром», на чьей дочке я «должен был жениться для блага нашей семьи», завершая слияние компаний.       Ядом в его голосе можно было отравить население среднего городка.       — Как я орал тогда, — он дёрнул рукой, чтобы машинально вытереть взмокший от воспоминаний лоб, снова забыв о наручниках, и снова зашипел от боли.       — Простите, сейчас.       Красавец чуть шевельнулся, похоже, нажав скрытую кнопку, потому что в ту же секунду в комнату вошёл шкафообразный дроид-охранник.       — Снимите наручники и вызовите врача.       Его приказы были выполнены молниеносно. Наручники будто испарились, неведомым образом отцепившись от столешницы, а странно-зеленоволосый молодой парень в белом халате профессионально промыл, залил регенератором и забинтовал запястья, и их снова оставили одних.       — Воды?       — Нет, спасибо.       Эрик отказался. Не хотелось растягивать жутковатые посиделки дольше необходимого даже на пару минут, требующихся для питья.       — Так что случилось в тот раз? Когда вы поссорились с отцом?       — Я взбесился и едва не бросился на него с кулаками. С чего он решил, что может управлять моей жизнью?! Решать за меня такие важные вещи, как брак?! — юноша незаметно для себя начал нервно выщипывать из бинтов нитки. Остановил его неодобрительный аметистовый взгляд. — Простите. В общем, я побежал в хранилище, чтобы успокоиться, глядя на любимую картину. Но у меня ничего не вышло. В тот день фигуры на ней не ласкали друг друга, а мучили. Они боролись, сражались, выламывая друг другу руки, душа и насилуя. И это было так страшно, больно и противно, что и оттуда я сбежал. И больше не ходил смотреть, боясь новых возможных откровений. Поэтому эти картины никогда не выставляются. Вообще. Никто не знает, что он или другие увидят на ней в следующий раз.       — Какое же сходство вы обнаружили во всём рассказанном с Главой Синдиката Амои? — немного расслабившийся собеседник задумчиво накручивал на тонкий палец золотой, мерцающий в свете ламп длинный локон. — Зачем вы за ним следили?       Ну точно, натуральный бультерьер.       — Я его рисовал, — буркнул смущённый арестант и вновь начал терзать бинт на руке. — Он так божественен, что глаза не верят сами себе, поэтому я пытался его запечатлеть, разобраться, из чего такое совершенство складывается. Ведь голова, лицо, как у всех — рот, нос, глаза, уши. А взгляд не оторвать, и сердце в пятки сбегает. Вы вот тоже исключительно красивы, но он…       Воцарившееся неловкое молчание прервал тихий смешок раскритикованного красавца.       — Господин Ксер, ближе к делу, у меня не так много времени, чтобы вытягивать из вас слова клещами по одному в час.       — Простите. Я его рисовал. И не понимал. И рисунки похожими не выходили никак, хоть плачь. А потом я увидел его идущим с молодым мужчиной. Чёрные, как смоль, волосы, чёрные глаза — большая редкость, между прочим! — смуглая кожа, скудная чёрная одежда, вызывающе обтягивающая мускулистое поджарое тело, и широкий кожаный ошейник на шее. Мой златовласый белокрылый ангел в строгом закрытом костюме вёл его на поводке, как пленённого демона, — и это было невероятно красиво, остро, возбуждающе, опасно и запретно. А как они смотрели друг на друга, думая, что их в закрытом саду никто не видит! Искры летели. Я думал, там деревья загорятся, хотя ничего такого они не делали. Просто гуляли, любовались цветами. И друг другом. Даже не разговаривали. Только смотрели. И я снова кончал, глядя на них, прямо в штаны, как от той картины Синтрея.       — Чем же он вас напугал?       — Не знаю. Но вчера он встречался там с высоким красноволосым мужчиной, напоминающим одновременно и бизнесмена, и бандита. Поразительно тонкое, аристократичное и умное лицо, а на щеке — страшный шрам. Бр-р-рррр. Тот явно отчитывался, и явно что-то пошло не так. Потому что блондин вдруг разозлился.       Эрик опасливо поёжился, вспоминая тот миг и продравший его по спине мороз посреди вечного лета Эйнис.       — Он его не ударил, даже позу не изменил. Не угрожал, не кричал. Стоял и молчал, глядя так… уничтожающе. А у рыжего лицо побелело, он низко поклонился, и так и застыл, не смея поднять головы, пока золотоволосый его тихо отчитывал. Но беднягу от его слов так ломало и корёжило, что, кажется, лучше бы избили, пусть даже ногами. И портрет вчерашний вышел… страшным. Ослепительным и страшным. С таким лицом, наверное, бог смотрел на заливаемую по его решению всемирным потопом Терру…       — М-да… — протянул спустя ещё пару минут неловкого молчания нахмурившийся явно элитник — Эрик, наконец, осознал этот очевидный факт к концу их непростого разговора — едва слышно барабаня длинными пальцами по столу. — У вас острый глаз, господин Ксер, и прекрасное понимание людей. Полагаю, вы станете выдающимся художником. Что ж, не буду вас больше задерживать. Приятно было познакомиться. Надеюсь, претензий к нам из-за произошедшего недоразумения у вас нет? И вы ещё приедете на Амои на отдых или с выставкой работ?       — Нет, что вы, никаких претензий, — замотал головой Эрик, радуясь, что так легко отделался. — Я могу идти?       — Да, конечно, вас проводят до выхода, а там мои люди отвезут вас, куда скажете, в качестве извинения за причинённые неудобства. Прощайте.       Массивная фигура одним слитным плавным движением выскользнула из-за стола, направляясь к двери.       — Простите, — пискнул он вопросительно в широкую спину, затопленную густыми золотыми волнами по самую обалденную задницу, — но вы так и не представились. Я даже не знаю, с кем имел честь беседовать.       Красавец обернулся через плечо, саркастично выгнул золотую бровь над смеющимся фиалковым омутом и проронил:       — Начальник Службы безопасности Амои, член Синдиката, блонди Орфей Зави.       Полюбовался на вытянувшееся лицо с открытым в изумлении ртом и вышел.       Сидя в мидасском ресторанчике, Эрик машинально гонял по тарелке кусок варёной морковки и вздыхал, раздумывая, что ему теперь делать. Его, в самом деле, отвезли на снятую квартиру, но сразу же настойчиво, не давая отказаться, предложили переселиться в иные апартаменты, «откуда будет несравнимо лучший вид». Всё за счёт Танагуры. Дав час на сборы, юношу со всем возможным уважением отвезли в симпатичную, полностью обставленную просторную квартиру с видом из окон на тот же парк и полностью забитым холодильником, а на его комм пришло подтверждение возврата остатка денег за очередную досрочно прерванную аренду. Но дорожку под вишнями и её невероятных посетителей оттуда видно больше не было. И посмотреть на серафима теперь не светило от слова «вообще».       Развлечения его не привлекали, дел никаких не планировалось, возвращаться домой досрочно было не вариантом. Поэтому юноша отправился в ближайший ресторанчик, чтобы поесть, как следует, и подумать над бокалом вина, что теперь ему делать. Неожиданно к столику подошёл официант и спросил, почтительно кланяясь:       — Прошу прощения, господин, там к вам посыльный. Вы желаете его принять?       — Посыльный? Ко мне?! — изумился Эрик, не понимая, ни кому он понадобился, ни как его нашли, если он зашёл сюда случайно полчаса назад, о чём никому не сообщал.       — Да, он спросил господина Ксера и показал ваше фото на комме.       — Пропустите, — после визита в местное СБ он был готов к любым неожиданностям. Но не к таким. К нему подошёл тот самый пугающий красноволосый тип со шрамом в дорогом деловом костюме, окинул цепким взглядом коньячных кошачьих глаз, выверенно-элегантно поклонился и протянул стильный запечатанный конверт.       — Добрый день, господин Ксер. Господин Минк приглашает вас на приём в Парфию. Сможете ли вы прибыть?       Кто? Чего?! Какой приём?! Осторожно, как ядовитую змею, он взял предложенное, не придумав сразу способа вежливо отказаться. Вскрыв столовым ножом клапан, Эрик вытянул оттуда дрожащими от волнения пальцами именное приглашение на золотистом пластике, похожее одновременно на бейдж и электронную карту-ключ, и замер, словно загипнотизированный. Не дождавшись ответа, «посыльный» намекающе кашлянул.       — Ой, простите. А когда быть?       — Посмотрите на обороте, — очень спокойно и очень вежливо ответил тот, вызвав душную волну стыда за собственную бестолковость. Что-то сегодня он меняет окрас с пугающей частотой.       — Сегодня?!       — Да, если вам угодно.       — А форма одежды?.. — жалко протянул юноша, опуская взгляд на свой скромный прикид.       — Вы — личный гость Главы Синдиката, — о-очень прозрачно намекнули в ответ. — Что мне передать господину Минку?       — Я буду, — решился Эрик. Это же был его несбыточный шанс увидеть и закрытую для всех Танагуру, и блистательную Парфию, и самого Первого Блонди на законном основании! Может быть, даже поговорить с ним. — Передайте ему мою благодарность за оказанное внимание.       — Как пожелаете, — снова склонился в идеальном поклоне странный посетитель. — Тогда позвольте откланяться, в восемь тридцать вас будет ждать лимузин. Удачного вам вечера, господин Ксер.       — До свидания, — машинально попрощался растерянный от такой стремительности парень уже в спину уходящему. — О-бал-деть.       Перерыв внезапно пригодившиеся чемоданы, Эрик выкопал вполне достойный наряд и в восемь тридцать одну бодро спустился вниз по звонку консьержа. Его ждал сверкающий традиционно-чёрный лимузин с зеркальными окнами, позволявшими, не стесняясь, прилипнув к стеклу и раскрыв рот, разглядывать уникальную Железную Танагуру, спроектированную и построенную искусственным разумом Юпитер и закрытую для посещения. Поражающие воображение, грандиозные башни Эос и самой амойской электронной богини-правительницы. Целый дворцовый комплекс Парфии, включавший парки, бесценные на Амои фонтаны, шествующих элитников с самыми невероятными пэтами на поводках. Да, за оставшиеся до приёма часы он влез, наконец, в сеть, чтобы разобраться в местном социальном укладе и иерархии. От которой теперь пребывал в тихом шоке. Как-то он не представлял до сих пор, что тот высоченный золотогривый мужчина в белом плаще — здесь царь и бог в одном лице, а его чернявый полуголый сопровождающий — «домашний питомец». Фактически, ручное животное. Кем бы мог быть красноволосый «курьер» вариантов не нашлось вовсе.       Картинка не складывалась, любопытство бешеной лисой нарезало круги вокруг хозяина, а глаза горели предвкушением: он ехал на знаменитое на всю галактику суаре в Парфии, попасть куда мечтали самые сливки общества, начинавшееся, традиционно, в 21 час.       Приём… не разочаровал, нет. Было шикарно. Изысканные деликатесы, редчайшие дорогущие вина, разряженные, сверкающие драгоценностями гости, незаметная предупредительная прислуга и живая музыка. Но главным отличием его от любого другого были грациозно скользящие по залам элитники в сопровождении своих увешанных драгоценностями полуголых «питомцев». Вот они, всевластные хозяева планеты, вводили в ступор своим внешним видом. Нечеловеческая пластика сильных совершенных тел, разные, но неизменно идеальные лица, а уж их немыслимые длиннющие волосы! Эти сверкающие водопады, похожие на полированный металл всевозможных цветов и оттенков, были видны издалека, однозначно указывая на искусственную природу горделиво демонстрируемого совершенства.       В VIP-зоне, куда Эрику, оказывается, давал допуск присланный золотистый кусок пластика, нашлись и несколько Блонди. Правители Амои. По портретам из сети он узнал Маркуса Джейда, Хайне Саласа, зеленоглазого златокудрого гения биотехнологий Рауля Ама — создателя мимо пролетевших серафимов, вежливо поклонился своему сегодняшнему кошмару — Орфею Зави, кивнувшему в ответ, не отрываясь от беседы с неопознанным платинововолосым блондином, стоявшим к Эрику спиной. Ой! Вот чёрт! Это ж САМ. Обернувшийся из-за кивка отвлёкшегося господина Зави блонди поймал взгляд растерявшегося юноши, чуть улыбнулся собеседнику, как бы извиняясь, и неспешно, будто по тайной тропинке вишнёвого сада, направился к гостю.       — Добрый вечер, господин Ксер. Рад приветствовать вас на Амои.       Эрик забыл как дышать, не в силах выдавить положенный по этикету ответ. Он и издалека был сногсшибателен, а вблизи Император Синдиката, как прозвали Минка, убивал наповал. Его божественной прелести мужественное лицо, его мягкий мурчащий голос, который хотелось пить, как изысканное вино, тонкий сексуальный запах цитрусовых и кедра с нотами цветов, бездонная синева умных проницательных глаз, сверкание струящихся по неохватным плечам светло-золотых волос были невыносимы. Переволновавшегося за сегодня парня повело, накрывая обмороком, с которым он ничего не смог сделать.       Очнулся Эрик на мягком диванчике в маленькой уютной комнате. Тишину нарушало потрескивание горящего дерева из имитации камина да тихий разговор, оборвавшийся, стоило ему шевельнуться.       — Как вы? Как самочувствие? — осведомился богатый низкий грудной баритон, и изумлённый начинающий художник увидел прямо перед собой очередной живой шедевр Амои — наклонившегося господина Ама. Его обволок яркий и чувственный мужской аромат, смешавший ветивер, грейпфрут и бобы тонка. Одна из тяжёлых волнистых прядей цвета самородного золота самовольно стекла из-за широкого «крылатого» плеча блонди на грудь «пациента», привычно закрывая правый изумрудный глаз, за что была тут же, тоже явно привычно, подхвачена хозяином и отправлена обратно за спину, чтобы не мешалась.       — Спасибо, хорошо. Я упал в обморок, да? — он алел ушами, чувствуя, как они горят, хоть прикуривай, и не знал, куда девать глаза.       — Да, Эрик, вы позволите нам так к вам обращаться? — разлился в воздухе, околдовывая, голос Минка. Так, или похоже, должно быть звучала дудочка Гаммельнского крысолова, выманивая из наказанного города детей. Лёд и страсть, шёлк и сталь, шёпот и смех — как это было возможно, художник не понимал, отдаваясь пленительному колдовству.       — Конечно, господин Минк, называйте, если хотите, мне будет приятно.       Рассыпавшееся серебро тёплого смеха высочайшего дзинкотая забило последний гвоздь в крышку гроба. Он пропал окончательно и бесповоротно.       — Да, вы упали в обморок. Переволновались, — ободряюще улыбнулся бархатный баритон господина Ама каждой нотой. Как они это делают? Божественно красивые голоса. И всё остальное тоже. Аж больно. — Но сейчас всё в порядке. Не желаете отужинать с нами? Я бы не рекомендовал вам сейчас возвращаться в толпу.       Юноша проследил взглядом за точёной рукой в неизменной белой перчатке, изящно порхнувшей в воздухе, указав на накрытый на троих стол у камина. Сглотнул, понимая, что кусок в горло пропихнуть не удастся, аппетит испарился от шока, и молча кивнул — голос тоже сгинул.       Он напрасно так боялся. Великолепные надменные блонди были с ним невозможно очаровательны и просты в общении. Шутки, рекомендации обязательно попробовать то и это, непринуждённая светская болтовня, заинтересованные вопросы о его пристрастии к рисованию. В один из моментов Эрика покоробило, когда Глава Синдиката похвалил свой вчерашний портрет, тот, что получился после встречи с рыжим незнамокем. А на вырвавшийся вопрос «как?» с улыбкой чуть приподнял брови над искрящимися иронией бездонными океанами глаз. Да, глупо было спрашивать. Наверняка, спецы из СБ постарались. Тему аккуратно замяли и продолжили наслаждаться десертом.       Обслуживал их светловолосый невысокий паренёк, почтительно не поднимавший глаз. Фурнитур, как понял из найденного в сети Ксер, но чем таким он отличался от любого другого обычного официанта или лакея, юноша не нашёл. Видимо, ничем, просто очень симпатичный.       А вот позже пришёл он — пушистый полярный зверёк. И вопрос-то был невинный, но кто ж знал?       — Эрик, официальная часть сегодняшнего приёма уже закончилась, как и наш ужин, впрочем. Но не хотите ли вы, чтобы не прерывать такой приятный вечер, в качестве моего личного гостя, посетить приватное пэт-шоу? Только для своих. — Синеглазый амойский бог мягко улыбнулся соблазнительными, чётко вырезанными губами. Сплошное искушение, обжалованию не подлежит…       — Спасибо, хочу, — что это за хрень, парень так и не разобрался из закапанных слюнями и смайликами пошлых постов, но от любых предложений таких людей (и нелюдей) не отказываются.       — Тогда прошу с нами.       Хозяева элегантно завернулись в свои шикарные плащи, поданные безмолвными слугами, Эрику принесли его пальто, предусмотрительно прихваченное на вечер, и прозрачный лифт унёс их к очередному лимузину. На этот раз — золотому, точно в тон сияющей гривы Главы Синдиката. Пипец. Это ж какие бабки, а? Но зависать в ступоре было некогда. Снова улицы Танагуры, сиреневое, как глаза Зави, ночное небо, огни стремительных аэрокаров, проносящихся внизу, даже не пытаясь занять правительственную трассу, и перед ними раскрыла объятия знаменитая Апатия — амойская куртизанка, синоним разврата элитных масштабов и элитного уровня.       Растворившаяся в толпе, как сахар в кипятке, бдительная охрана, почтительные поклоны встречных, оценивающие любопытные взгляды — кто такой, почему в свите Самого? VIP-ложа по центру у самой сцены, очередные бокалы с очередным вином, громкая музыка… А дальше захмелевший Эрик выпал из реальности. Потому что на сцену выбежали, улыбаясь, несколько десятков очень красивых и юных мальчиков и девочек в скудных тряпочках, имитирующих одежду, после чего прилюдно и слаженно, попадая в такт… занялись сексом. Все со всеми. А, нет. Он погорячился, группа чётко разбилась на парочки, явно заранее зная своих партнёров, иначе неизбежно возникли бы путаница и свалка.       Юноша имел доступ в галанет и, естественно, смотрел порно, но вот в жизни… Из-за гиперопёки отца он был дремучим девственником и никогда вживую не видел ничьих обнажённых тел, кроме своего. А тут… Во всех ракурсах и подробностях, во всех деталях, в звуках, красках и запахах…       В себя его привёл прохладный, эротичный до потери пульса шёпот Минка практически в ухо:       — Почему вы так бурно реагируете? Вы в первый раз на таком шоу?       Он шарахнулся так, что снова едва не упал, ловко подхваченный под локоть самим провокатором.       — П-п-простите меня! Я… — Эрик осторожно вытянул локоть из атласно-стальных пальцев, сам не зная, что лепечет, заикаясь, — я… да, впервые, а у вас так часто? — он заглянул в смеющуюся синеву в поисках признаков насмешки или презрения, но там было просто веселье и ничего более.       — Каждый вечер, — непринуждённо подтвердил возникшие подозрения дзинкотай, — пусть и не так масштабно. Разве вы до сих пор не поняли? Пэты — это куклы для секса, наши игрушки. Поэтому они и называются домашними питомцами, что владельцы их покупают, разводят, как породистых животных, и время от времени выставляют вот на такие выставки-представления. Где им надо продемонстрировать всю свою красоту, страстность и сексуальность, послушность и умение себя подать, доставив удовольствие и хозяину, и зрителям. Вам нравится?       — Н-не знаю, — юноша запинался, сжимался, косился на страстно стонущих прямо перед ним совокупляющихся детей и не знал, куда бежать. Во, влип! Стыдобень… А хуже всего, что его собственный член от происходящего встал по стойке смирно и причинял боль, оттопыривая ширинку. Точно, полный песец!       — Я советую вам не торопиться с решением, подождать следующий номер, — будто прочёл его мысли коварный «дудочник», обволакивая, лаская и возбуждая ещё больше невыносимым мурчащим бархатом интонаций, — это мой вам подарок в честь нашего знакомства. И маленькое извинение за жёсткость подчинённых господина Зави. Но вы же понимаете, что моя охрана — это его основная забота? А паранойя — профессиональное заболевание.       Удлинённые сапфиры мягко указали на тонкие полоски бинтов, высунувшиеся из-под манжетов задравшихся рукавов рубашки.       — Ой, нет, что вы! — юноша торопливо задёргал предателей обратно. — Они ничего не сделали, это я сам ободрал, забыл, что в наручниках, вы ничего такого не думайте, пожалуйста! — не хватало рассориться с главой СБ. Ему одной беседы хватило на всю оставшуюся жизнь.       — Рад, что вы понимаете и не держите обиды. А вот и сюрприз!       Закончившие «выступление» дети живо собрали свои живописно раскиданные лоскутки и, не одеваясь, отошли к дальней стенке, выстраиваясь весело щебечущей шеренгой. А на сцену с двух сторон, сопровождаемые по залу восхищённым ропотом подскакивающих на ноги от волнения, будто создающих «волну», зрителей, толпой охраны и фурнитуров, медленно и торжественно поднялись белокрылые серафимы, парень и девушка.       Остолбеневший зал молча замер в восхищении.       Сливочная сияющая кожа, серебряные волосы, острые «эльфийские» ушки, точёные черты лиц, огромные влажные глаза (синие у парня и зелёные, как молодая трава, у девушки), мягкие соблазнительные губы. Гибкие тела оказались условно прикрыты полупрозрачными драпировками, подколотыми в стратегических местах роскошными драгоценностями, имитируя греческие тоги. Босые узкие ступни выглядели особенно нежно и беззащитно, вызывая нестерпимое желание обхватить их ладонями и зацеловать каждый породистый пальчик. А уж белоснежные крылья были вовсе невероятны. В них хотелось завернуться, словно в облако, гладить мерцающие перья, прижимаясь щекой к невесомому шелковистому пуху.       По едва заметному знаку Главы Синдиката заиграла новая мелодия, зрители, будто по беззвучной команде, сели на свои места, и белокрылая пара закружилась в танце-ласке. Тишина стояла такая, что упади на пол булавка — все обернутся. Извивались страстно руки, распахивались и закрывались крылья, то скрывая от зрителей таинство любви, то бесстыдно демонстрируя самое интимное, тело тёрлось о тело, сплетая ноги, вжимая бёдра в бёдра. Кульминацией стала поза, когда юноша, лёжа на спине, раскинул в знак покорности крылья двумя снежными сугробами, а девушка, оседлавшая его бёдра, с торжествующим криком кончила, развернув свои вверх, как Ника Самофракийская.       Оглушительная овация чуть не обрушила потолок. Раскрасневшиеся «танцоры» радостно кланялись, довольные произведённым фурором, двое блонди, которых Эрик не узнал, принимали поздравления с чудесным дебютом своих феноменальных питомцев и приглашения на вязки,.. а он не сводил потерянного взгляда со свершившегося чуда — серафимов.       Чего было в его груди больше? Счастья? Всё же не каждый день сбывается мечта. Да, он сделал всё, чтобы она сбылась — возможное и невозможное. Не ждал, пока само упадёт в руки. И не справился. Но всесильный господин Минк отчего-то принял участие в судьбе недошпиона-неудачника и совершил для него чудо. Теперь он точно знал, как выглядят тела ангелов, как крепятся крылья, как они двигаются, рассмотрел каждый мускул. И сможет это нарисовать.       Или отвращения? Ведь его мечту изваляли в дерьме. Ангел — это сверхъестественное существо, посланник Бога, сообщающий его волю людям, направляющий и воплощающий благодать во славу Божию. Как же можно выебать ангела? Заставить его потеть и кончать для развлечения жрущей и пьющей толпы людей и нелюдей? За что их… так?!       Ядовитая горечь разливалась внутри, злость и боль убивали всякое вожделение, всякое восхищение, всякое уважение к невероятному гению господина Ама. Что это за гений, если он не понимает самого главного? Если бездумно творит такое непотребство? Должно же быть в душе что-то святое. Личное. Интимное. Что-то такое, что нельзя показать никому, чтобы не убить этим. Без чего человек теряет свою бессмертную душу. Такое, как взгляды господина Минка и его черноволосого спутника в вишнёвой метели.       — Ну как, Эрик? Что теперь скажете?       Он резко обернулся на самодовольный голос блонди и впился взглядом в сразу насторожившиеся и похолодевшие сапфиры:       — Они — пэты, да? Животные! Нет, куклы для секса! — раненый в самое сердце художник резко подался вперёд, сжимая кулаки до крови из-под ногтей, пристально вглядываясь в самую глубину кошачьих омутов напротив, где синева уже чернела бездной зрачка, и, глотая злые слёзы, припечатал. — А тот, черноволосый на поводке, с которым вы приходили в сад, на которого так смотрели, что у меня сердце из груди выпрыгивало, а член из штанов, он — тоже кукла для секса?! Его вы тоже сюда, на сцену, отправляете и смотрите, как его трахают другие куклы во все дыры, выбирая самый выгодный, самый эффектный ракурс?!       Он, конечно, перегнул с такими вопросами, но опьянение и горечь сорвали всякие вбитые с детства тормоза этикета и просто здравого смысла. В этот миг крушения мечты всей жизни ему было важно понять — как так вышло?! Почему это допустили и мир не рухнул? И кого об этом спросить, как не самого главного, задающего правила этого ужасного бездушного общества, где ангелов создают, чтобы превратить их в шлюх?       В тот миг будто бог нажал реальность на «паузу». Звуки кипящего ликованием зала исчезли. Мир задёрнул занавес, оставив лишь помертвевшее до голубизны лицо Главы Синдиката Амои, блонди Ясона Минка. Его синие глаза не просто заледенели, они почернели, обжигая вечной мерзлотой, какой-то потусторонней жутью, вглядываясь в залитые слезами и горем искренние серые, переставшие в один миг быть глазами наивного домашнего ребёнка. Принимая какое-то решение. Спустя несколько секунд, белые губы дзинкотая шевельнулись, чуть слышно прошептав в ответ:       — Это не твоё дело, мальчик, но я отвечу. Нет, Рики — не игрушка. Я люблю его и никогда, ни разу, не выставлял на вязки. Он мой пэт. Только мой. И я не отдам его никому и никогда.       Серые и синие глаза смотрели друг в друга, и между ними протягивалась тонкая ниточка взаимопонимания. Что-то такое сложное и простое одновременно, как меч, как дружеская рука, как доверие. Что такое доверие дзинкотая? А что такое его любовь?       Снявшись с паузы, вечер двинулся своим чередом, но Эрик, которого трясло, как от пронизывающего ледяного ветра, больше был не в силах ни общаться, ни восхищаться. Вернувший императорское обаяние и самообладание господин Минк, одним взглядом оценив растерзанное состояние юного спутника, небрежным движением кисти подозвал к себе очередного фурнитура, отдавая распоряжение вызвать лимузин для господина Ксера и подать, пока он ждёт машину, горячий глинтвейн. Благодаря этой заботе Эрик продержался до дома, устроив истерику уже тогда, когда остался один и смог вволю и поорать, и пореветь, и даже посуду побить, выплёскивая свою боль и ярость.       Несколько дней он сидел в квартире, бездумно опустошая холодильник, неотрывно глядя в парк. А потом встал, взял листы и краски и отправился к своему старому окну. Рисовать.       Однажды Ясону Минку принесли пакет, адресованный лично, в котором обнаружилась маленькая, размером с половину стандартного листа картина. Ветка сакуры. Кривоватая, с обломанным сучком. Усыпанная цветами, пару лепестков на которых погрызли жучки, один из которых так и продолжал безмятежно жевать воздушное лакомство дальше. Но зато эта ветка жила. Зритель невольно ждал, что она вот-вот качнётся от ветра. Или на неё сядет птица, склёвывая предательски блестящего вредителя. В уголке стояла тонкая скромная подпись «Э. Ксер». И блонди понял то, что хотел сказать ему этот странный юный и мудрый художник: «Красота мимолётна и вечна в своей изменчивой неизменности. Красота не бывает совершенна, потому что это значит — она искусственна и вызывает тогда лишь страх или жажду обладания. Но настоящая, принадлежащая всем, складывается из изъянов, когда любишь — они для тебя безукоризненны».       Ответом на подарок отправилось приглашение господину Эрику Ксеру составить компанию на прогулке господину Ясону Минку. В парке, где цветёт вишня.       Они встретились. Что было очень необычно — Глава Синдиката пришёл не один. С ним был невысокий жилистый черноволосый парень в обычной гражданской одежде, правда очень высокого качества, включая роскошную байкерскую кожаную куртку с заклёпками, который недоверчиво косился на своего золотоволосого ослепительного спутника, тепло обращавшегося на «ты» к совсем юному пацану с трагическими глазами. Впрочем, этот безнадёжный наглец долго не выдержал изображать из себя деталь пейзажа, и скоро уже разгорелся жаркий спор, сопровождаемый смехом и шутками и, порой, возмущёнными воплями, потому что это было такое место, где условности ненадолго перестают существовать. И можно поговорить. Или помолчать, что на самом деле часто одно и то же.       — Эрик, — обратился Ясон, как он предложил называть себя наедине, к своей талантливой находке перед расставанием, — ты — гений, понимаешь? То, что ты мне прислал — невероятно. Но Орфей рассказал мне о твоей проблеме с отцом. Подумай, как ты будешь справляться с бизнесом, когда его не станет.       Он остановился, пристально глядя в глаза невысокому юноше, который его внимательно слушал, машинально ковыряя кроссовкой дорожку.       — Я занимаюсь финансами Амои много лет, и я знаю, что пары месяцев достаточно, чтобы развалить и захватить какой угодно бизнес, а уж тот, который останется без грамотного управления… даже быстрее. Пойми, я не уговариваю, но ты, неспособный взять в руки руль, станешь формальной помехой конкурентам. И тебя уберут. Это реальность. Это бизнес. Ничего личного. Но я не могу лишить мир такого человека, как ты. Твоего света. Твоего таланта. Поэтому предлагаю заключить договор. Сейчас ты возвращаешься домой и живёшь так, как считаешь нужным. Но когда твой отец умрёт, когда бы это ни произошло, и ты станешь наследником, Синдикат по этому договору через подставные фирмы автоматически приобретёт контрольный пакет акций «Ксер глобал индастриз», выплачивая тебе его полную рыночную цену и выводя из-под удара. А остальное мы возьмём под своё управление. Ты разово получишь огромную сумму, и всю жизнь затем сможешь получать проценты с оставшегося, ничего для этого не делая. Сможешь уехать куда угодно, рисовать то, что нравится, не оглядываясь на заказчиков, критиков, веяния моды. Ты сможешь продавать свои картины или оставить их себе — как сам пожелаешь. Выстроить галерею и выставляться. Помогать талантливой молодёжи, кому не повезло родиться в состоятельной семье. Да, мало ли.       — Что вы захотите взамен? За все эти блага? Я же не дурак, понимаю, что вы, зная расклад, можете не выкупать компанию, а просто захватить, когда придёт время. Вам же никто не сумеет помешать.       — Нарисуй мне ангела.       — Что? — Эрик вскинул голову, всматриваясь в странное выражение лица необычайного собеседника.       — Нарисуй мне ангела, — повторил тот, чуть улыбнувшись, грустно и нежно, переводя разрывающий сердце, неприличный в своей откровенности взгляд на своего запрокинувшего голову неправильного пэта, слишком взрослого, слишком хищного, неописуемо соблазнительного, который отошёл в сторону с королевским достоинством, чтобы не мешать их разговору, и теперь смотрел в лиловое амойское небо отчаянными тоскливыми глазами пленённой птицы. — Настоящего. Живого, любящего, крылатого, такого, какого видишь и можешь только ты. Больше ничего. Сделаешь?       — Клянусь.       — Ясон, как?!       Минк с удовольствием обвёл нечитаемым взглядом ошеломлённые лица всего Синдиката, получившего на утреннем заседании копию подписанного договора, означавшего законный, официальный переход в их собственность в любой момент «Ксер глобал индастриз» — их главного непримиримого врага в Федерации в сфере тяжёлого машиностроения. На Амои элементарно не было полезных ископаемых, и они не могли строить свои шаттлы, вынужденные продавать тончайшую электронику для них «Ксер» за сущие гроши. Теперь же, захватив готовую империю, с месторождениями, заводами, специалистами, патентами, заказчиками, заключёнными контрактами — они получали в свои руки полный цикл производства и могли диктовать свои цены на готовый продукт, равного которому никому не создать без Юпитер, без элитных дзинкотайских мозгов с зашкаливающим интеллектом. Они станут монополистами. А какие сказочные перспективы открываются для оборонного департамента Саласа… Тот уже сообразил и отключился от реальности, лихорадочно просчитывая на планшете планы реорганизации.       — Совместными усилиями. Особая благодарность Орфею, за бдительность. Именно он обнаружил и пресёк ненадлежащее использование персоналом служебного жилья в закрытом зимнем саду Эйнис. Виновные оштрафованы и уволены. Отслежен очередной поставщик фальшивых ID, выявлены особенности, по которым их и их владельцев можно распознать, к «авторам» послана группа зачистки. Возможная лазейка для снайперов и террористов перекрыта. Также принято решение выстроить в некоторых зонах сада гостевые домики для желающих отдохнуть от суеты, которые будут сдаваться в аренду как особый эксклюзив, раз такая услуга оказалась востребована и гражданами, и туристами.       Ясон перевёл взгляд с довольного Главы Эос, изящно подгадившего прохлопавшему этот косяк Гидеону, на другую сторону стола.       — Также я благодарю за помощь и поддержку Хьюберта и Жильбера, согласившихся по моей личной просьбе на досрочный дебют своих серафимов и провёдших его фантастически. Это был невероятно удачный номер, господа. Его фрагментарные записи разлетелись по галанету, обвалив серверы, а нам — почту письмами с заказами на новые партии пэтов. Раулю выношу благодарность и от себя, и от Юпитер за столь удачные прототипы. Запустим серафимов в массовое производство, потесним с рынка Галотт и Люксию с их лемурами.       — А когда осуществляем захват «Ксер»? — вклинился вернувшийся в реал Хайне.       — Как только всё подготовим — документы, специалистов, юристов, боевиков для охраны имущества и наследника. Иначе мы можем не удержать такой кусок, — пожал плечами Минк. — Пока спешить некуда, но и не затягивайте. Работайте. Как только доложите о готовности, нанесём удар.       — А наследник? Он не разорвёт договор? Не передумает?       — Чтобы не передумал, мы не должны иметь никакого отношения к трагической гибели его отца. Полагаю, тут никому не надо объяснять столь элементарные вещи? Или вы предлагаете мне поработать не только дипломатом и финансистом, но и безопасником? Юпитер может засомневаться в вашей эффективности, если за весь Синдикат работать буду один я.       Синдикат промолчал. Ясон был, как всегда, невероятен. Блестящ, элегантен, молниеносен и опасен, как никто. Чем он взял мальчишку-наследника, что тот подписал «отречение от престола»? Какую настоящую роль в его комбинации сыграли амовские серафимы? Это осталось загадкой даже для Орфея, на самом деле отправившегося шерстить домики в саду Эйнис после переданных ему фурнитурами слов Рики о том, что за ними на прогулке кто-то следил. Уж кересские ублюдки такое задницей чуют, иначе не выживают на своей помойке. Вот эсбешник и сорвался проверять. Ведь не дай Юпитер что!       Минк же, как обычно, молчал и загадочно улыбался. А через несколько дней Эос забыл о крылатых звёздах пэт-шоу, потому что грянул очередной скандал — Глава Синдиката переселил своего бешеного пэта-полукровку в Апатию. Якобы по настоятельным просьбам общественности, хотя все понимали, что это было сделано лишь для того, чтобы спрятать своё черноволосое стихийное бедствие от ополчившегося на него мира. Уж на чужие нервы и мнение Ясону было всегда глубоко наплевать.

***

      Тихим летним днём в парке на окраине Мидаса, где когда-то, много лет назад, стоял заброшенный комплекс Дана-Бан, остановился неброский, но очень дорогой аэрокар. Вышколенный шофёр, торопливо надев форменную фуражку, обошёл машину, почтительно открыл дверцу и помог выйти из неё худощавому мужчине лет пятидесяти, чьи спадающие до плеч каштановые волосы густо посеребрила седина, но серые внимательные глаза смотрели по-прежнему молодо. Вместе они достали с заднего сиденья большой прямоугольный предмет, тщательно завёрнутый в плотную ткань, и осторожно понесли вглубь по петляющей между деревьями дорожке.       — Спасибо, Камил, ты свободен. Приедешь за мной часа через три. Если что — я тебе позвоню.       — Как пожелаете, господин Ксер. Простите, вы уверены, что тут безопасно? Вы один…       — Да, теперь тут совершенно безопасно, — горько усмехнулся мужчина, — и я не один. Со мной всегда мой ангел.       Не смея больше спорить, названный Камилом отправился обратно к машине, приняв решение никуда не уезжать. Не дело бросать чудаковатого хозяина одного. А сероглазый, постояв, убедившись, что его никто не видит, принялся аккуратно разматывать ткань со своей загадочной ноши.       Вскоре он прислонил к стволу большую картину. Отошёл от неё на пять шагов и тихо сказал:       — Здравствуй, Ясон. Ничего, что я так? Панибратски. Ты же мне разрешил, я помню.       С полотна сквозь летящие косые пряди золотой чёлки на него смотрели синие-синие, как южное море, глаза давно покойного Главы Синдиката. Горделиво расправленные плечи едва вписывались в раму, словно в узковатую дверь. Бледно-розовые чувственные губы мягко улыбались. А за плечами, исчезая за границами картины, сияли белые как снег крылья.       — Ты прости, что я не успел выполнить твою просьбу вовремя, но кто ж знал, что вы… так… — он зажмурил глаза, пытаясь удержать слёзы, не смог и тихо заплакал. Казалось бы — столько лет прошло! Но… Эти двое запали в сердце и не желали никому уступать занятый там уголок.       Синдикат сдержал все обещания Минка. Когда спустя два года отец погиб при захвате пиратами его частной космической яхты, блонди сразу же связались с ним и предоставили помощь. Именно их усилиями дело отца осталось на плаву и даже расширилось. Теперь космические корабли марки «Ксер» от яхт до военных флагманов считались лучшими. Ни он, ни его семья — дети, внуки и прочие — ближайшие поколений десять нуждаться не будут, сколько бы их ни народилось. Каждый мог заниматься любимым делом, не беспокоясь о куске хлеба с маслом. Мог выбирать в спутники жизни кого угодно, были бы чувства. И всё это дал ему дзинкотай. Искусственный человек без души и сердца, оказавшийся способным полюбить.       — Спасибо тебе, — он низко поклонился молчаливому собеседнику, казалось, чуть кивнувшему в ответ. Или это тень от качнувшейся ветки скользнула по нарисованному лицу? Разве важно? — И я здесь, чтобы сказать тебе, что я выполнил свою клятву. Я нарисовал твоего ангела, Ясон. Живого, любящего и крылатого, как ты хотел. Таким, каким я его увидел твоими глазами. Хочешь посмотреть? Теперь ты взгляни моими.       Он чуть улыбнулся сквозь слёзы и сделал ещё два шага назад. Теперь на него смотрел невысокий смуглый юноша в одних чёрных блестящих брюках в облипку, подчёркивавших маленькую мускулистую задницу. Он стоял на цыпочках спиной к зрителю, оглянувшись через левое плечо и блестя нахальным обсидиановым глазом. Видимый уголок твёрдых губ был приподнят в улыбке, по спине перекатывались рельефные мышцы, руки раскинуты, будто он хочет взлететь, но их почти не видно за широкими чёрными крыльями, растущими из спины. Эти крылья ничем не походили на белые. Даже перья в них выглядели остро заточенными, отлитыми из воронёной стали.       — Нравится? Я узнал секрет Синтрея, Ясон. Не знаю, рассказал ли тебе об этом господин Зави, как обо всём остальном, но если нет — это художник, сумевший в одной картине спрятать сразу несколько. И видно их только строго с определённой точки. У меня ушло несколько лет, но я смог усовершенствовать его открытие. Потому что, узнав от Катце вашу историю и её настоящий конец, я не мог… НЕ МОГ оставить вас так, по отдельности. Но и вместе нарисовать не мог, зачем мне проблемы с Синдикатом? А теперь всё правильно. Так, как должно было быть. Теперь вы вместе, но увидит это только тот, кто сделает, как я, а блонди этого не сделают никогда.       Он гордо улыбнулся… и встал на колени.       Только с этой точки было видно истину. Ослепительный Ясон Минк, нежно улыбаясь, обнимал своего любимого полукровку. И смотрел он только на него, потому что ему не было дела до чужого любопытства. А Рики, бунтарь и наглец, дебошир и матершинник Рики стоял на цыпочках, вытянувшись в струну, чтобы достать до своего ненаглядного блонди, бывшего выше него больше, чем на голову. Достать и поцеловать. Раскинутые руки грозы трущоб запутались пальцами в золотых волосах высшего из высших. Притягивая его ехидно изогнутые губы к своим губам. Чёрные крылья нежно обнимали белые, переплетаясь с ними, ласкаясь каждым пёрышком. И любому было ясно, что никогда отточенная сталь не поранит свою ослепительную пару.       Они навсегда теперь были вместе, так, как это заведено испокон веков. День и ночь. Горный ледник и бездна. Ян и инь. Блонди и полукровка. Два полюса, два любящих сердца, нашедшие друг друга даже на извращённой кастовой Амои, чтобы больше никогда не расставаться.       — Будьте счастливы, — шептали сухие губы Мастера, — будьте счастливы, где бы вы сейчас ни были, я буду молиться за вас, мои ангелы. И обязательно выставлю эту картину. И кто знает, однажды, кто-нибудь встанет перед ней на колени, увидев вас сердцем. Ведь самого важного глазами не увидать…