В конце начала

Дориан смотрит на ее прекрасное лицо, на изгибистые губы и курчавые волосы, на тонкие ноги, что скользят по зеркальному полу, на ее застывший томный взгляд мечтательных и карих глаз. Она дрожит в этом вихре танца, вздымая над собою руки и сгибаясь от звуков музыки, что увлекают ее свободным духом танца, что заставляют ее стремиться куда-то вдаль, навстречу мелодии, навстречу охватившему порыву воли, вся готовая отдаться этому танцу, она смотрела в какой-то свой особый мир очарованными глазами, мир, никому не известный. Она изящно выгибалась, изображая агонию, терялась в этом мире волшебства, сотканном из зачаровывающих звуков музыки и души. Она неслась вдаль, навстречу блаженному потоку чувств, вырываясь, будто из рутины и словно пытаясь покинуть свое тело, содрогалась в конвульсиях ритма безумного танца. Дориан тяжело дышал, охваченный каждым ее жестом, словно сам переживал всякий миг ее танца, сжимая ладони и вздрагивая при переходах музыки, он вскидывал голову, прикрывая глаза и осознавая, что эта мелодия прекрасна, что он ловит эмоции танцовщицы, что полностью сживается с ними, весь отдаваясь, сдавившим горло немым изумлением, чувствам. Она же идеал, она поднебесная тайна, юное дитя с какой-то томной печалью в глазах. Грей тянется к ней, он ей сопереживает, но он не может сделать ни шага, не шевельнуться, он будто бы застыл во льду этой игры. Он не имеет права касаться ее. Дориан выдыхает, чувствуя образы и тайны, что вскружили голову, этот плен волшебства, этот сам чистый воздух жизни музыки, что могла бы быть его. Он прерывисто выдыхает, испытывая полное погружение и, увлекаемый, этим томным танцем, он готов уже преклониться пред этой богиней музы, пред этой богиней танца и ритма, он простирает к ней руки, едва дыша и замирая, с блеском в глазах, он спешит навстречу последним аккордам, когда… Мелодия внезапно прерывается, и он, словно отрезвев, делает неуклюжий шаг в сторону, все еще тяжело дыша. Пытается схватиться за какую-то опору, но все плывет под ногами, усмехается, поднося жадно сигарету к губам и делая глубокий вдох сладкого дыма, что разрушал вредной привычкой, столь привязавшейся к нему. Теперь едва мог вдохнуть жадно воздух потрескавшимися губами. Едкий и терпкий дым сигары с трудом отрезвлял, приводя в себя. Когда же эмоции стали окончательно затихать в нем, он слабо выдохнул сквозь зубы, чувствуя накатившую тоску, подступившую комом боли. После пережитого талантом этой танцовщицы, окунувшись в иную реальность, реальность искусства, он с трудом ныне может смотреть на реальный мир без страданий. Он так давно уже болен… Он болен самим собой. Сквозь пустые силуэты улиц, сквозь серые толпы, сквозь холод ночного города, продираясь к своему дому и спеша остаться одному, он только и думал о той же агонии, что давно жжет его душу, полосует его сердце, мешая дышать и заставляя дрожать руки. А призраки минувшего заставляли его всякий раз мучительно оборачиваться и смотреть в то прошлое, что утягивало своей черной пропастью. Он потерял веру в людей, он больше не верит им, почему же? Потому, что слишком хорошо изучил самого себя, теперь Дориан от каждого ждет той же подлости, что от себя, юноша им не доверяет, ему кажется, что каждый подозревает его, что каждый знает его тайну. И он готов близкому человеку всадить нож в горло лишь от безумного страха, что охватывал всякий раз при мысли, что кто-то, возможно, мог проникнуть в его тайну полную бездыханного мрака и печали. Он хочет притворяться и играть роль, живя обычной, нормальной жизнью, но муки сковывают ледяными страданиями душу, мешая сказать хоть слово, он боится смотреть себе в глаза, он боится самого себя, но, увы, он вынужден оставаться рядом с собой, как же теперь жить дальше, когда он носит мертвого внутри себя? Он остался красив, но в душе он столь уродлив, что, не видя этого, лишь на портрете, он все равно не может спокойно идти вперед, когда его руки испачканы кровью, а душа разорвана последними событиями адских лет. Положение накаляется, положение заставляет его страдать, он больше не знает, кто он и что он, он теряет себя, он не может писать музыку, он не может проникнуть в творчество. Он не так красив, как та девушка, что переложила свою чистую и изумительную душу на алтарь искусству, он не имеет права больше творить, а душа мучится, запертая им в аду, просит выхода наружу, но Грей не может, не может больше себе лгать. Дориан теряет себя. Это лишь жалкая копия, не похожая на правду, искаженная, серая маска, которую он ненавидит, но она столь сильно приросла к его коже, что теперь без криков боли он ее не отдерет. И, касаясь пальцами клавиш пианино, он с мучительной болью, что раздирает, словно когтями душу, осознает, что звуки выходят не чистыми, что звуки полны его самого. Он не может, как та девушка отдаться людям, поселив в их сердцах чувство возвышенного и прекрасного, он может лишь плюнуть им своей томительной болью, которая им и не нужна. Запертый, мучающийся, готовый умолять, он хватается за волосы, стараясь хоть как-то дать выход слишком тяжелым чувствам, но лишь сгибается под тяжестью этих ощущений и уже не может ничего сделать, устало падая назад. - Я не так красив, не так, все, что я имею юную красоту, а моя душа уродлива, как я имею права прикасаться к искусству и перекладывать свою безобразную душу на музыку? Не смейте утверждать, что вам понравилось. Я не чист, я не могу создавать что-то прекрасное, а искусство должно быть прекрасно, разве нет? – устало выпалил Грей, припадая головой к Гарри. Он не чувствовал ничего к этому человеку, лишь болезнь, которая мучила. Мучительное чувство ненависти, смешанное с любовью. Ведь Дориан – Принц Парадокс. - Дориан, друг мой, - совершенно спокойным, даже холодным тоном в противовес пламенной речи юноши, отвечал размеренно Гарри. – Искусство – лишь цель для того, чтобы как-то выразить себя, в том то и заключается сама суть, что здесь нет правил, это просто то, что ваша душа велит вам, здесь нет особых границ. Искусство – отражение каждого из нас, там можно лишь увидеть отражение, больше ничего кроме этого, уверяю вас. Примитивные светские люди на выставках, на концертах – они все уверены, что могут понять душу художника лишь потому, что купили билет или его картину ради своего же пафоса. Даже творец зачастую не знает свое творение, верьте мне. Только если познал самого себя, свою душу. А как можно познать свою душу, если души не существует? Потому то искусство и ложь. Каждый творец лжет себе. Они все выпускают свои чувства наружу, не задумываясь, что будут чувствовать другие, впуская в себя их переживания, но уверены, что создают что-то необходимое иным. Оно необходимо лишь самим творцам. Искусство эгоистично и в то же время оно всякий раз распинается вместе с творцом, чтоб очиститься через своеобразный катарсис. - Вы произнесли, что души нет… То есть вы отрицаете все вышесказанное, раз искусство – душа, а души нет? Вы и правда можете звать искусство ложью самому себе? Как вы можете так? - Отрицаю, - снисходительно улыбнулся Гарри. – Могу отрицать потому, что тело я могу трогать, душу же – нет. - Перестаньте… Я отказываюсь верить вам. Вы хотите сказать, что и душу видеть нельзя? - Нельзя. В этот момент из груди Дориана вырвался сдавленный смешок, который был настолько пронизан болью, что лорд Генри невольно вздрогнул. - Вы ошибаетесь, знали бы вы, как вы ошибаетесь. Если творец отражает в своем творении самого себя, даже если обратиться к Библии, в которой Бог создает Человека по подобию своему, то и художник делает так же. Отражает часть своих мук в изображенном, а на это способны лишь избранные, поверьте мне, дать волю своим чувствам, перенести их в другого, заставить ощутить эту связь… - А потом? Что потом? Искусство совершенно бесполезно, как и цветок. И зачастую приносит лишь чужую боль. - Когда ты в себя берешь чужую боль, чужие ощущения, они становятся твоими, ты переживаешь их вместе с собой, ты начинаешь чувствовать уважение к тому смелому человеку, что сумел отдать свои чувства другим, не боясь. Бесполезно… Смотря для чего. Для тела – да, для души нет, но вы не верите в душу, и это ваша ошибка. Молитва тоже бесполезна, Гарри, но скольких спасала она! - Молитва? Вы собираетесь молиться? - в голосе лорда звучала неприкрытая усмешка. Он выслушал речь друга, прикрыв глаза с надменной улыбкой и качая головой. - Нет, - устало отозвался Дориан. – Теперь я уже и не могу. Но я верю в душу, она – цель нашей жизни, раз она, в конце концов, изученная прожитой жизнью, откидывает тело как надоевшую кожу и рвется куда-то ввысь… - Дориан, вы действительно меня начинаете пугать. Рвется? Куда? Дальше ничего нет. Как и души. Вас не было до рождения, что будет с вами после смерти? Из ничто в ничто же и вернетесь, а пока все мы лишь некто. Но позвольте узнать, что так повлияло на вас? Быть может, вы узнали свою душу? - Я пытаюсь найти истину, Генри. Я устал блуждать в темноте, я душой чувствую, что что-то не так. Не насмехайтесь, прошу вас, иначе я окончательно вас возненавижу. - Окончательно? А сейчас что, тоже испытываете ненависть? - Отвращение, лорд Генри, отвращение, вы испортили меня и отняли мою жизнь. Гарри лишь спокойно усмехнулся. - Это был ваш выбор, заметьте, я просто сказал. Вы сами выбрали это. - Нет, нет, не говорите так! Вы поступаете как те, кто заставил Иуду предать. Я не выбирал сам, вы меня заставили… Вы толкнули меня в эту бездну, а теперь снимаете ответственность с себя за те слова… - Вы снова склоняетесь к Библии…Но раз вы склоняетесь, то и я не разочарую вас тем, что тоже знаю ее. Просто мои слова упали на добрую землю и дали семена. Не будь вы склонны, никогда бы не послушали меня… Ну же, ну же, друг мой… - лорд Генри посмотрел на Дориана, убирая золотистые кудри с его лица. - Хватит драмы, прошу вас. Если на вас так повлиял тот концерт, то… Вы сидели в ложе, что я заказал вам? - Нет, - отрезал Дориан, садясь на подлокотник кресла, в котором сидел Генри. – Я стоял позади всех людей. - Отчего же так? Право, вы удивительны, друг мой, - лорд теперь осторожно развязывал его галстук, усмехаясь вызову в глазах юноши. - От того, что я не могу смотреть в лица других. У меня отвратительная душа, Гарри. Вы не хотите знать ее потому, что вам нравится мое тело. Так делайте с ним что хотите. Был один человек, что знал мою душу. Но теперь его нет. Привлекаемый моим телом, вы проникли в мою душу, заставляя тело брать верх над душой. Вы не хотите знать меня… Вы отрицаете меня. Вам нравится то, что превратится в уродливый труп. Я лгал себе лишь тогда, когда решил быть юным вечным. А искусство – это душа, душа же бессмертна. - Прошу вас, друг мой, не говорите так, - лорд обхватил юношу за шею, приближаясь к его коралловым губам. – Вы действительно прекрасны. - Если бы вы знали правду, ужаснулись бы. Холод в голосе Дориана вызывает лишь новую властную усмешку на лице Генри. Он не хочет слушать юношу больше, и он сдается, молча вовлекаемый в его жадный поцелуй. А после, стоя у окон, Грей снова и снова вспоминал все сказанное им лорду Генри. И когда он, Дориан, успел начать каяться? Та девушка… Она отдалась искусству. А он отдался самому себе. И это действительно был его выбор тернистого пути. Так что же? Пусть пьеса играется до конца, нет смысла ее переписывать. Пусть и дальше разрушается все, он не может бороться. Не может лишь потому, что бороться и не за что. Так да будет все так, пусть эта черная боль разъедает окончательно его. Он уже не может свернуть с этого пути, других дорог нет. Перед ним лишь теперь пустая дорога прошлого, по которой он вынужден снова и снова проходить, возвращаясь мыслью к тому роковому дню, когда все повернулось вспять. Он заперт в этой клетке своих поступков, своих чувств и того, чего не избежать и не исправить. Так зачем страдать? Почему нельзя просто принять себя, оставить нелепые попытки раскаяния? Он убил свою душу. И дрогнувшим голосом произносит: - Аминь.