Под клиньевой юбкой

— Нихуя себе, — опешил Хосок, когда закрыл за собой входную дверь, уставившись на громадный букет красных роз около прохода в квартиру. — Это ещё что за веник? — Догадайся, — вымученно простонал Юнги, качая головой и надевая чёрные ботинки с толстой подошвой, принадлежащие сестре. Жуткий дискомфорт из-за сетчатых чулков, неприятно сдавливающих кожу, мешал полностью расслабиться. — Я разве не говорил в школе? Пришёл сегодня. В шесть, блять, утра. Стоило видеть выражение лица курьера, когда я расписывался за доставку. — Тут, наверное, около сотни или даже больше, — с издёвкой верещал младший, с порога осматривая букет со всех сторон и хватая записку, за которую невольно уцепился взглядом. — Не хило так. Это может означать, что проблем на твою задницу стало больше. Как и претендентов. — Не нагнетай, и так тошно, — с раздражением ответил старший, выпрямляясь перед большим зеркалом в прихожей. — Нашёл? — обратился Юнги к Намджуну, который копался в шкафу в соседней комнате. — Нашёл, — донеслось со стороны дверного проёма. — Что нашёл? — не понял Хосок, одновременно читая записку и едва сдерживая приступ хохота, когда обнаружил в ней имя одноклассника. — Чонгук явно настроен на то, чтобы присунуть тебе. — Намджун неудачно открыл газировку, ищет что-нибудь, чтобы переодеться, — Юнги пропускает фразочку о Чонгуке мимо ушей и смотрит на Хосока, который ещё не успел взглянуть на него, когда вошёл в квартиру, и ждёт взрыва с секунды на секунду. — Нихуя себе, — вторит с ещё большим восторгом Чон, когда переводит взгляд на старшего и широко распахивает глаза. — Ты решил публично заставить отросток Чонгука затвердеть? — О, ради Бога, заткнись, — с удвоенным раздражением морщится Юнги, разглядывая своё отражение. Иногда (всегда) Хосок раздражает Мина настолько, что он готов оторвать ему голову голыми руками. Он всё ещё жив благодаря тому, что три года назад один друг по имени Ким Сокджин взял с Юнги слово, что он не будет убивать людей. Но, стоит признать, что сейчас Хосок на самом деле в чём-то даже прав. Юнги думает, что для девушек современные стандарты красоты слишком клишированы, но, несмотря на это, он выглядит, как одна из тех охуенных девчонок, которые тусуются в скейт-парке. Тёмно-синяя юбка из клиньев достаточно длинная для того, чтобы прикрывать каёмку сетчатых чулок и ещё такие важные штуки, как, например, член. Юнджи долго возмущалась, но всё же позволила ему вместо чёрной футболки надеть широкий серый свитер крупной вязки. На улице к вечеру довольно прохладно, а длинные рукава отлично спасают от озноба. Стоит отметить, что за неделю Мин практически привык к дискомфорту от бюстгальтера, поэтому почти его не ощущает. В какой-то момент ему показалось, что он переборщил с подводкой и бежевой матовой помадой, но когда Намджун издал протяжный свист, увидев открывшего ему дверь старшего, то Юнги почему-то успокоился и пришёл к заключению, что все аспекты выдержаны в нужных рамках. И, стоит признать, он ожидал худшего, потому что чувствует себя на удивление комфортно в таком образе. Даже как-то триумфально, хоть он и думает, что самые красивые девушки — это те, которые выглядят так, словно на них нет макияжа. — Кажется, теперь присунуть тебе настроен не только Чонгук, — Хосок усмехается, оглядывая старшего с ног до головы. — Я тебе сейчас уеб… — Так он не подходил в школе? — вмешивается Намджун, появляясь в дверном проёме и натягивая на тело одну из чёрных футболок старшего. — Не-а, — качает Юнги головой, поправляя на перебинтованной шее шёлковую ленточку чокера. Да, он надел его. — В последние дни не писал ничего и даже не пялился, как вначале. Я уже обрадовался и решил, что он отлип, а сегодня утром приходит этот веник. Откуда он вообще мой адрес знает? — Узнал у старосты, наверное, — пожал Намджун плечами, подправляя волосы. — Меня всё больше начинает бесить этот пацан, — с негодованием буркнул Юнги, тряся головой так, чтобы искусственные волосы упали более естественно. — Ну так перестань строить из себя хладнокровную стервочку и донеси до него это прямым текстом, — возмущается Хосок, опуская руки в карманы тёмных джинсов. — Может, ты уже забыл, Юнги-хён, но мы, парни, довольно настырные, когда дело касается таких самок, как ты. — Ты сегодня точно допиздишься, — прошипел Мин, потянувшись к младшему, чтобы влепить затрещину, но тот ловко уклонился от удара, смеясь с большей издёвкой. — Тебе эта рыболовная сеть яйца-то не передавила? — А ты хочешь проверить? Ехидно прищурившись и скривив губы, Юнги резко приподнял край юбки, демонстрируя каёмку чулков, к которой прицеплены специальные резинки от пояса. Лицо Хосока в один миг побледнело и приняло такое выражение, будто через секунду у него кровь из носа хлестанёт ручьём от зашкаливающего давления. Победно усмехнувшись, Юнги опустил край юбки, улавливая на периферии низкий намджунов смех. Не зря он провозился с этими чулками и поясом почти два часа. Серьёзно, с каждым разом он всё больше и больше удивляется размерам женского терпения. Это лишь на первый взгляд кажется, что надеть чулки так легко и просто, а на деле для начала нужно правильно установить мысок чулка, затем медленно натягивать его по ноге. Когда чулок надет до нужной длины, необходимо расправить каёмку сверху, а уже потом переходить к процессу прикрепления чулок к поясу. Для удобства крепления пояс нужно немного спустить, это позволяет правильно отрегулировать завязки или, в случае Юнги, застёжки у пояса. Кто-то спросит: зачем ему нужны эти знания? Юнги ответит, что в душе не ебёт. — Пора выдвигаться, если мы хотим успеть в супермаркет, — надевая поверх футболки клетчатую рубашку, произнёс Намджун. — Зачем? — не понял Юнги, всё ещё глумясь над Хосоком, который в приступе восторга подавился и начал кашлять, поднеся кулак ко рту. — Каждый сам приносит себе выпивку, — ответил младший так, будто это самая очевидная вещь на свете, а Юнги — идиот. — Девушки чаще всего приносят пиво, а парни — соджу. Но самые мажорные — такие, как Чонгук — распивают текилу или виски с колой. — Я об этом как-то не подумал, — застопорился Юнги, отправляясь в комнату, чтобы взять ещё немного денег. — Подождите, мне нужно охладиться, — взбудоражено протараторил Хосок, стремглав помчавшись в ванную и от чего-то пряча глаза. — О, Господи…

***

Оперевшись поясницей о край стола, Чимин отпил из стакана светлую сладковатую жидкость, которая приятным теплом окутывала грудную клетку и слегка кружила голову. Тэхён отправился открывать дверь очередным ребятам. Чимин, по правде говоря, не очень любил подобные сборища и предпочитал им тихие, наполненные вдохновением вечера за красками и холстом. Но Тэхён порой бывает жутко навязчивым и ещё чаще — убедительным. От предложения расслабиться и как следует начать их последний совместный год учёбы Чимин не смог отказаться. — Я наговорил тебе такого бреда, — виновато парировал Чонгук, смешивая в высоком пластиковом стакане всего по чуть-чуть. — И тебе было настолько стыдно, что ты не подошёл в школе. Я уже понял, — закатил глаза Чимин, обращая внимание на попытку друга создать горючий материал для запуска ракеты в космос. — Тебя не порвёт от таких экспериментов? — Не должно, — пожал Чонгук плечами, опуская кончик указательного пальца в стаканчик, затем облизывая его, чтобы оценить на вкус. — Не хватает джин-тоника. — Смотри сам, если на этот раз нажрёшься, то уже вряд ли сможешь помешать Тэхёну стянуть с себя штаны, — усмехнулся Чимин, облизывая губы и разглядывая народ через широкий дверной проём, ведущий из кухни в большую гостиную. — Он уже, вроде, поумерил свой пыл в этом плане. — Утешай себя. Людей становилось всё больше и больше, но семья Тэхёна живёт на довольно широкую ногу, поэтому размер пентхауса Кимов позволяет уместить ещё вагон и небольшую тележку народа. Несмотря на скромное чиминово положение, Тэхён никогда не возвышал себя в материальном плане. Пак знает, что сейчас другая жизнь и другие ценности — больше материальные, а не духовные. Ещё одна причина ненавидеть мир. Но Тэхён рушит это убеждение и общается с людьми на равных, никогда нарочито не придавая огласке своё материальное положение. У каждого на самом деле свои ценности, кому-то импонируют моральные, а кому-то напротив — материальные, и чем больше одного, тем меньше хочется стремиться к другому. Чимину всегда было жаль конченных материалистов, ведь они никогда не будут жить «по-настоящему». Чем старше Чимин становится, тем сокращается количество людей, в чьи мысли ему хотелось бы заглянуть. Они думают слишком странно для него. О странном. Да взять ту же всемирную паутину, зовущуюся Интернетом — насколько ловко она придаёт огласке истинное «я» и обнажает окружающих его людей. Во всех смыслах. Сейчас эта хихикающая девчонка милая и скромная, а уже на следующий день шлёт Чимину фотографии своей обнажённой груди. Кажется, что такие девушки родились сразу такими — выпачканными в разврате, отвратительными и примитивными. Раньше, может, года два назад или больше, для Пака недовольство собой было вполне обычным состоянием. Ему всегда было к чему придраться. То задница слишком большая, то голова чересчур пустая, то навыки рисования слишком убогие, а уж позицию свою относительно окружающего пёстрого мирка вообще выражать было как-то стыдно: собственный ум был под сомнением, уровень образования низок и очень хотелось стукнуть себя чем-нибудь тяжёлым за то, что недостаточно старался, мало работал и много тупил. После смерти самого близкого душе человека — его бабушки, до Чимина медленно, но начало доходить, что окружающие его люди ни капли в себе не сомневаются и прекрасно обходятся без подобных самокопаний, не направляя упрёков внутрь себя, как это делает он сам. И ещё — безусловно, это не прибавляет ему очков — но он не стремится быть первым во всём, что присуще тому же Чонгуку. Начнём забег — популярность в школе, потом в колледже или институте, сравнение параметров девушек, с которыми ты переспал, и так далее: жильё, обстановка, отдых — бессмысленные и тупые забеги в поисках доказательства собственной обеспеченности. Глупость этих тараканьих бегов понятна Чимину довольно-таки давно, но сравнительно недавно он сообразил, откуда в нём полное нежелание надевать шорты, напульсники и повязочку на лоб, прыгая по этой беговой дорожке. В начальной школе Чимин участвовал то ли в викторине, то ли в игре — что-то типа того, время стёрло детали. Три участника, одно загаданное слово, в котором надо было поочерёдно угадывать буквы. И Чимин был третьим по очереди — ну, так вот получилось. Загадано было слово — автор «Маленького принца». Чимин знал ответ сразу, потому что бабушка часто читала ему эту книгу, и он часами засматривался на невероятные иллюстрации, но — вот странное дело — у игры были правила, и Чимин никак не мог сказать слово, потому что перед ним было ещё два участника. Он поражался этой жизненной несправедливости, пока первый мальчик случайно угадал букву, обрадовался, потом назвал ещё букву, которой в слове не было, потом вторая девочка подумала и случайно угадала ещё одну букву — всё это время Чимин знал слово, но правила. Правила не позволяли ему сказать, и ничего с этим поделать нельзя было. Потом вторая девочка вспомнила слово и выиграла — конфеты там, или блокнот, Чимин не помнит, но это не столь важно. Вся суть в том, что если играть по глупым правилам, то всё решит случай, всё решит очерёдность, и даже если с самого начала знать правильный ответ — это не будет гарантией выигрыша. Чимину легче вообще выйти из игры. Ему легче не знать правил и не участвовать в каком-то соревновании совсем. Если он не может доверять самому себе, то почему он должен довериться сочинённому случаем порядку? Установленной кем-то случайным очерёдности? Да и потом — это самое, наверное, главное — Чимин уверен, что ему не понравится тот приз, что приготовлен для победителей этих дебильных забегов. Он, честно, не знает, что там, и даже предположить не может, но думает, что какой-либо ценности для него этот приз не представит. Он лучше посидит вот на этом кухонном столе, послушает музыку, которая мягким потоком льётся из колонок, и опустошит стакан другой джин-тоника, а все окружающие пусть себе бегут. Чонгук смутился, отворачиваясь к кухонной тумбе с разноцветными бутылками алкогольных напитков, продолжая свою нудную тираду: — Я пришёл к выводу, что это тупо — ссориться с другом из-за какой-то девушки, поэт… — Повернись, — делая очередной глоток, произносит Чимин и запрыгивает на стол. — Что? — не сразу понимает Чонгук, а когда смотрит на проём в гостиную — его челюсть с треском отваливается и клацает о паркетный пол, укатываясь куда-то в угол. Юнджи, окружённая двумя палочками твикс, с восторгом осматривает большую гостиную, поправляя лямку маленькой кожаной сумочки на своём плече. У Чонгука от одного вида этой девушки выкручивает все органы и одной нихуя-себе-пулей вышибает из головы мозги. Этот момент походил на эпизод какой-то примитивной подростковой мелодрамы, когда потрясающая девушка появляется на вечеринке под эффектную музыку. — Ч-что я там г-говорил? — заикается Чонгук, не в силах оторвать глаз от брюнетки и не замечая, как стакан, в который он добавляет джин-тоник, уже полный, а жидкость растекается по кухонной тумбе огромной лужей, капая на его ботинки. Чимин в ответ лишь закатывает глаза.

***

— Что значит «уходишь»? — шипит Юнги с паникой и хватает Намджуна за локоть, когда он возвращается с телефоном в руках. — Мы же только пришли. — Мы топим соседей снизу, отец в ночную смену и не может приехать. Мне нужно идти, Юнг… Юнджи, — исправляется младший, когда рядом слишком громко смеётся компания каких-то незнакомых Мину девчонок. — Я постараюсь управиться и вернусь, но не обещаю. — Ты угораешь надо мной, что ли? — по-прежнему «кричит шёпотом» Юнги. — Хочешь оставить меня с этим психом? — Хосок умеет веселиться, так что расслабься ты, — успокаивающе парирует Намджун, только вот Юнги это нихрена не успокаивает. — Выпей, потанцуй, ты же любишь это. — Только не когда я притворяюсь бабой на вечеринке у малолеток, — уже почти хрипит Мин с ещё пущим гневом. — Не злись, милая, — Намджун кладёт ладонь на минову талию, нарушая его личное пространство. Юнги сперва хочет врезать младшему, потому что ему и так хватает Хосока с этими подъёбами, но потом резко вспоминает о их ненавязчивом плане и с притворством дует губы, выкрашенные в бежевую помаду. Он чувствует, что в их сторону направлено множество пар глаз, а по помещению будто прошла волна шёпота. Намджун легко чмокает девушку в щёку, поглаживая талию ладонью, и Юнги хочет рухнуть на пол от неловкости, которая проела дыру в его голове. Он прячет от друга глаза, кидая едва слышное даже Намджуну «угу», и поджимает губы. — Хосок сейчас принесёт выпить. Проследи, чтобы он не надрался, — тихо произносит младший на ухо девушке, а Юнги делает вид, что сильно смутился и застенчиво толкает парня в плечо. Юнги про себя усмехается и думает, что да, этому засранцу стоит поступить на актёрское. Подобной правдоподобности даже такой скептик, как он сам, поверил бы. Когда Намджун уходит, Юнги мнётся некоторое время, выискивая взглядом Хосока и упорно игнорируя на себе чужие. Тот появляется на горизонте с двумя красными пластиковыми стаканчиками и ярым выражением недоумения на лице. Долго объяснять ситуацию не приходится, вскоре они отыскивают свободное местечко на одном из диванов. Юнги, разглядывая окружающих, пьёт какой-то сладкий напиток, вроде это ликёр, но сомнительного неизвестного происхождения, потому что в супермаркете они купили несколько бутылок соджу. На вопрос «откуда?» Хосок подозрительно улыбается и пожимает плечами, отвечая, что «надо знать места». Младший рассказывает историю о том, как они с Намджуном попали к Тэхёну в прошлый раз. Юнги тихо смеётся и морщится от отвращения, когда раскрываются подробности о том, как Хосок заблевал тэхёнов дорогой ковёр. Мин постепенно вливается в эту приятную непринуждённую атмосферу, пахнущую алкоголем, беспечностью и шоколадом. Завистливые взгляды окружающих слабеют по мере опьянения, а учитывая, что у этих малолеток довольно слабый алкогольный порог, вскоре вовсе перестают прожигать в Юнги дыру. Ещё через некоторое время Мин замечает, что начинает покачивать ногой в такт какой-то попсовой песне. Хосок пропал десять минут назад, отправившись в уборную. Когда Юнги выискивает Хосока взглядом, то обнаруживает младшего в другом конце большой гостиной, флиртующего с какой-то сероволосой симпатичной девчонкой. По виду он выглядит довольно выпившим, но вполне адекватным для того, чтобы самому стоять на ногах. С этим становится всё понятно. Мин допивает содержимое стакана и ещё через некоторое время ему становится скучно. И жарко. Хочется освежиться. Найти лоджию большого труда не составляет. У этого Тэхёна ничего себе такой домик. Видимо, родители неплохо зарабатывают. Юнги размышляет о том, что ни за что бы с первого взгляда не назвал этого парня «золотым мальчиком», если бы не побывал в таком огромном доме. Свежий воздух приятно проникает внутрь, очищая лёгкие от кислорода, пропитанного алкоголем. Юнги опирается локтями на перила и расслабляется, пытаясь немного отступить от мыслей, наслаждаясь спокойствием, и увлекается, практически не замечая, как за спиной раздаётся звук отодвигающейся стеклянной двери. На несколько секунд музыка и гул вечеринки становятся чуть громче, а потом, когда дверь задвигается, звук снова слышится так, будто заключён в банку. — Я искал тебя, — проговаривает черноволосый парень, располагаясь рядом с девушкой. Юнги едва сдерживает стон мученика, когда распознаёт рядом с собой Чонгука. Однозначно пьяного Чонгука. По одному только раскосому взгляду можно понять, что он пьян и чёрт вообще знает, как стоит на ногах. Мин делает вид, что не замечает его, игнорируя пьяные глазки, что стреляют так ловко, но мимо. Он достаёт из диковинной сумочки пачку хосоковских сигарет и быстро закуривает. В полумраке огонёк тлеющей сигареты гипнотизирует Мина настолько, что он почти забывает, что находится на лоджии не один. Юнги в очередной раз затянулся; Чонгук изобразил недовольство и стал отгонять змейку дыма от лица. Мин просто ненавидел, когда люди так ведут себя в местах, где у них на это нет никакого права. Он, блять, не собирается извиняться за то, что курит на балконе. Да он, сука, назло этому засранцу накурит здесь так, что от дыма не будет видно друг друга. — Бросай курить. До добра это не доведёт, — с крупицей осуждения пробурчал брюнет. Юнги бы ответил ему, наверняка пошатнув нежную детскую психику, что сама жизнь не доведёт до добра. Она всех доводит до смерти. И пожал бы плечами. — Все только и говорят, что ты встречаешься с палочкой твикс, — поджимает парень губы, прожигая лицо девушки взглядом, но когда видит ярко выраженное недоумение, то поясняет: — Намджуном. Вроде как, Мин должен ликовать, что до этого пацана дошёл сей факт, но почему-то предчувствие какого-то необъяснимого пиздеца мешает ему вздохнуть с облегчением. — Не понимаю, почему такая девушка, как ты… — начал было Чонгук, но в тот самый миг пал жертвой заблуждения, аксиомы, гласящей, что девушка, в которую ты, скорее всего, влюблён, не может иметь скверный вкус или вообще обладать плохими качествами. — То есть… Я не знаю, как должен реагировать, — поправляет себя парень, но когда он открывает рот, единственное, что чувствует Юнги — приторный запах мятной жвачки. Сложно разобрать, кто на самом деле сейчас говорит: Чонгук или алкоголь. — Но ты мне, блять, так сильно нравишься. Вот, а это уже точно говорит джин-тоник. — И я ума не приложу, что мне с этим делать, — говорит он с гневом и, одновременно, отчаянием. — Каждые полчаса говорю себе: «выбрось её из головы», а через пять минут снова ловлю себя на том, что думаю о тебе. А Юнги хочется взвыть на весь Сеул или задохнуться дымом сигареты. Испариться или провалиться через десятки этажей под ногами, разбившись в лепёшку о бетонный фундамент. Только бы не слышать этого пьяного бреда. Бывают ситуации, когда нельзя себе этого позволять — чувствовать вину или жалеть кого-то, и это была одна из таких ситуаций. Но с каждым сказанным Чонгуком словом Юнги чувствовал, как его опутывает цепями жалости. Мин под давлением выпитого алкоголя не удерживает этот взгляд, кишащий сочувствием, направленный в сторону румяного чонгукова лица. Сколько раз Юнги зарекался: не жалей людей, им от этого только хуже. — Я ненавижу себя, когда меня жалеют, а ведь я даже не постарался настолько, чтобы меня можно было жалеть, — мямлит парень, а Юнги снова чувствует, что его личное пространство нарушают. — Поэтому даже не смей думать, что меня надо жалеть. Просто дай мне узнать, каким способом я должен показать, что могу сделать тебя самой счастливой девушкой. Юнги прикусывает губу, едва сдерживаясь, чтобы не ответить этому парню чётко выстроенное в голове предложение, которое гласит: «ты ведь даже не знаешь эту девушку, придурок». Он откидывает сигарету и откровенно смеётся бесшумным смехом, слыша такие громкие взрослые слова от мелкого пьяного мальчишки, качает головой, не подозревая, какие за этим могут идти последствия. А последствия себя долго ждать не заставляют, когда Чонгук с непозволительной силой хватает девушку за талию, притягивая к себе и накрывая тонкие губы своими. Первые несколько секунд глубокий шок не умещается в сознании и не влезает в черепную коробку, да вообще ломает все возможные рамки в миновой голове, поэтому он распахивает широко глаза, а до мозга будто пытается докатиться квадрат в виде осознания всего происходящего. Мин почувствовал, что его рот будто нашпиговали мятной жвачкой, которую он, на минуточку, просто ненавидит. Почти так же сильно, как ананасы или ореховое печенье, после которого приходится долго выковыривать из зубов эти самые кусочки орехов. Сейчас же Юнги должен выковырять из своего рта чонгуков язык. От вкуса мятной жвачки начинает подташнивать. Но ещё больше — от ситуации. В жалких попытках пытаясь отделаться от липкого ступора и не менее липкого пьяного парнишки, Мин упирается ладонями в сгибы чонгуковых локтей, но крепкие руки цепко хватают и сжимают, грозя переломить худое тело Юнги в районе талии. Сука. Эти чёртовы малолетки, когда влюблённые, то такие легкомысленные, пусть даже под градусом выпитого алкоголя. Думают и действуют под влиянием минутных впечатлений. Поступают настолько безрассудно, будто у них в кладовке стоит машина времени. На взгляд Юнги, они думают, что знают слишком много, а чувствуют слишком поверхностно. Их безрассудное влечение и неумелая страсть кажутся Мину какими-то худосочными, а желания, такие, как в поту перепихнуться в школьном туалете или полапать друг друга на вечеринке в тёмном углу — скучноватыми. Мин, конечно, не отрицает, что он — человек, который побежит в горящее здание, даже глазом не моргнув. Но дело в том, что, скорее всего, он сам будет причиной этого пожара. Юнги что-то бессвязно мычит, чувствуя на себе всю тяжесть собственного затруднительного положения, и судорожно пытается упереться ладонями в крепкие плечи, обтянутые чёрной футболкой. С силой собирает ткань пальцами, пытаясь захватить как можно больше кожи под ней и доставить внушительную боль, которая, возможно, хоть на долю секунды отрезвит парня. Стоит с крахом признать, что Чонгук обладает неплохой квалификацией в области поцелуев. Несмотря на пьяное состояние, он целует очень искусно и довольно-таки опытно. Любая, абсолютно любая девушка растеклась бы от такого поцелуя, как пломбир на июльском солнце, но вот заморочка — Юнги не девушка. Пока Мин в очередной раз пытается разделаться с этим фиаско и выпутаться из мёртвой петли чужих коренастых рук, Чонгук целует его снова и снова, влажно двигая губами и не упуская попытки прижаться к девушке пахом. И когда ситуация бесконтрольно ведёт к краху, а весь этот школьный спектакль может быть накрыт пиздой из-за одного тупого пьяного шпингалета, Юнги теряет всякое терпение. Замахнувшись, он с не_девчачьей силой хлещет парня по лицу, оставляя на щеке звонкую пощёчину, как сделала бы самая оскорблённая девчонка. Мозги Чонгука, кажется, немного встают на место, а хватка в разы ослабевает, и он в приступе настигающей паники распахивает глаза, понимая, что вообще сделал. Отлетает, как кипятком ошпаренный. Юнги видит в его глазах этот ледяной ужас осознания. Внутри притаилось желание обмазаться говном, выбежать на улицу и раздавать всем диски Элтона Джона. Настолько грязным и размусоленным чувствует себя Юнги. — Чёрт, я… — отступает и теряется брюнет, по виду будто не зная, куда деть свой взгляд и себя в целом. — Я не хотел… То есть хотел, но… Чёрт! Юнги смотрит на него, как на какое-то ужасающее отродье, которое вызывает своим видом только отвращение. Вся прежняя жалость выветривается, как дым сигареты, сменяясь целой палитрой эмоций: яростью, яростью и яростью. Ах, да, и ещё яростью. Смазливое, красное от стыда лицо Чонгука вдруг бесконтрольно начинает бесить Юнги. Он стискивает зубы, чтобы подавить в себе дикое желание врезать ему. И уже далеко не ладонью по щеке, а кулаком по челюсти. А представить, что на месте Мина могла бы оказаться настоящая Юнджи, было очень плохим решением, которое усугубляло ситуацию в разы. — Прости меня. Извини, это было глупо, я… Да уж. Приведи сестра такой экземпляр на аудиенцию к Юнги, представив своим парнем, вылетела бы из квартиры ты-чё-охуела-пулей. Нет, он всеми руками «за» её счастье, но для Мина его младшая сестра — единственная женщина, которую он может и хочет воспитать правильно. Не желая больше внимать ни единому слову, Юнги, сторонясь парня, решил побыстрее сбежать с лоджии, чтобы оставить его смаковать этот «подвиг» в одиночестве. Чонгук весомо облегчает Мину жизнь, когда не бежит следом, падая в ноги и извиняясь. Оказавшись в помещении, где все веселятся, танцуют и по-прежнему вытравливают организм горячительными напитками, Юнги осознаёт, что просто заебался. Единственное, чего по-настоящему хочется, это смыть с себя штукатурку, от которой уже пощипывает лицо, раздеться догола и оказаться в своей милой душе и телу кровати. Выискивая взглядом Хосока, который, наверное, уже порядком накидался, Юнги понимает, что его попытки не увенчаются успехом. На мочевой пузырь нещадно давят несколько стаканчиков выпитого алкоголя, опьянение от которого не ощущается ни в одном глазу. Приняв решение найти уборную, отлить и попробовать дозвониться младшему, Юнги поднимается по винтовой лестнице на второй этаж. Быстро перебирает ботинками по дорогому напольному покрытию, пересекая коридор второго этажа с по-прежнему большим количеством народа, и вдруг отчётливо своим седалищем чувствует смачный удар. Его только что шлёпнули по заднице. Его. Только что. Шлёпнули. По заднице. Когда с горящим пламенем ярости в глазах Юнги поворачивается и видит ехидную улыбочку на лице какого-то угашенного рыжеволосого парня, шея которого покрыта пёстрыми татуировками, то с нещадной силой сжимает ремешок кожаной сумочки. Парень продолжает скалить белоснежные зубы, обнимая такую же пьяную девчонку, которая уже, вроде как, и вовсе отрубилась, уткнувшись лицом в его шею. Нельзя драться. Ему нельзя драться. Нельзя схватить этого придурка за воротки и двинуть коленом в живот. Нельзя опрокинуть и пнуть ногой по этой смазливой шайбе. Нельзя, потому что Юнги, блять, сейчас не Юнги. Делая глубокий вдох и разворачиваясь, он вваливается в первую попавшуюся дверь, глуша в себе садистские позывы. Обещал Сокджину, что не будет убивать людей. Обещал, а это значит, что нужно держать слово. А ещё, что немаловажно, обещал сестре сделать всё, что в его силах, дабы она получила от жизни то, чего так сильно желает. Поэтому ему нельзя бить морды. Что ни факт, то разочарование. Оказавшись в тишине какой-то комнаты, Юнги не успевает оглядеться. Закрывает глаза и захлопывает за собой дверь с мутным стеклом, вымученно прислоняясь горячим лбом к холодной поверхности и по-прежнему держась за ручку. Хочется снова закурить. И сдохнуть. Юнги стоит так некоторое время, ощущая, как натёртая чулками кожа между ног просто огнём горит. Он тянется к юбке, слегка задирая её и намереваясь отстегнуть от чулок резинки пояса, чтобы приспустить их и дать чувствительной коже передышку. Когда из-за спины доносится хриплый юношеский голос, Юнги кажется, что он родил. Тройню. — Если ты намеревалась сбежать от этого фарса, то учти, что местечко уже занято, — будто кончиками белых перьев врезается в его спину приятный шершавый баритон. Даже на секунду не представляя, какими силами удаётся удержаться на ватных ногах и не рухнуть на свидание с полом, Юнги резким движением отдёргивает руки от юбки, рывком поворачиваясь через плечо и встречая Чимина во всём его чрезвычайном естестве. Светловолосый полулёжа расположился на кровати, опираясь на кожаное изголовье спиной и держа на согнутых коленях большой блокнот, интенсивно что-то там вырисовывая чёрной гелевой ручкой. Даже не смотрел в сторону Юнги, полностью погружённый в своё занятие. Мин сперва оглядел его: бесспорно, он ещё тогда, с первого взгляда понял, что Чимин принадлежит к редким явлениям, к таким себе аспидам*, потому что в его облике нет и малейшей искры доброжелательности. Не кот, а волк. Серый волк с бездонными серыми глазами. Следом Мин оглядел комнату, чтобы понять, куда его занесло этим блядовским ветром. Много полок с разнообразными книгами, учебниками и рамками с фотографиями счастливой семьи. Уцепив взглядом маленькую рамку с фотокарточкой этой троицы, где Тэхён сжимает в объятиях яро протестующих Чимина и Чонгука, он понял, что эта комната, видимо, принадлежит Киму. Несколько серебряных и бронзовых медалей висят над письменным столом — ни одной золотой. Мин бесшумно хмыкает. Несколько разбросанных по углам носков и футболок дают Юнги понять, что этот Тэхён не такой уж чистоплюй, каким показался на первый взгляд. — Комната Тэхёна, — будто читая миновы мысли, произносит Чимин, по-прежнему даже на секунду не оторвав взгляда от блокнота, ведь Юнги бы почувствовал. Как он, чёрт возьми, это делает? Нервно сжимая на плече ремешок сумочки, Юнги ещё пару минут в глухой тишине рассматривает фотографии и всевозможные диковинные штучки в виде маленьких статуэток мстителей и прочей мальчиковой туфты. Натягивает рукава серого свитера на ладони. Потом, слегка замявшись около письменного стола, смотрит на Чимина так, будто спрашивает: «почему ты здесь?» — Чонгук нажирается, а Тэхён лижется с очередным баскетболистом из соседней школы, — отвечает парень на немой вопрос девушки, а Юнги думает, что Чимин, ко всему прочему, довольно проницательный. — Не знаю, по какой причине ты ищешь укрытие, но, судя по виду, рискну предположить, что ты уже прониклась тем, какой Чонгук любвеобильный и честный, когда окосевший, — парень в приторной досаде морщит эти свои огромные губы. — Когда джин-тоник и текила встречаются внутри, то его вечно тянет на реализацию всяких идей фикс. Самое длинное предложение, которое Юнги впервые слышит от Чимина, сперва вгоняет его в первоочередной ступор. Но потом он понимает, что помада на губах размазана, а щёки горят огнём. Не от смущения — от ярости, но откуда Паку об этом вообще знать. Мин показательно вздыхает, соглашаясь с предположением Чимина, и слепо вытирает пальцем край губы. — Тогда советую тебе затаиться ещё минут на пятнадцать. Примерно столько ему осталось до полного обесточивания, — пожимает парень плечами, а движения его руки становятся более резкими, будто он жирнее прорисовывает какую-то деталь. Решив последовать чужому совету, Юнги присаживается на край большой кровати, потому как компьютерное кресло завалено одеждой хозяина. Странное чувство восседает на троне разума Юнги, когда он поджимает губы и будто глохнет от какой-то неестественной тишины. Смущение? Дискомфорт? Нет, ничего такого, даже напряжения нет. Это чувство похоже на торчащую из шва нить. Вопрос: стоит ли за неё тянуть? Юнги быстро решает, что да, потому что в ином случае жить было бы слишком скучно. Он слегка наклоняется, пытаясь заглянуть в блокнот Чимина, чем вызывает какую-то неоднозначную реакцию. — Любопытство — признак, позволяющий овце отбиться от стада, знаешь? — слегка прищуриваясь, произносит Пак и нейтрального цвета обложкой прикрывает блокнот от чужих любопытных глазок. Юнги возмущённо хмурится. Это он сейчас очень тактично овцой его назвал? В статью об этом парне Мин добавляет пункт об остром языке. И ему до стиснутых зубов хочется ответить, что любопытство — лучшее качество для того, кто хочет прожить насыщенную и полную интереса жизнь. Да и вообще, этот парень выглядит так, словно с ним сутки напролёт можно говорить. Не важно, о чём именно: о глупом, о важном, о насущном и замысловатом. Или же напрочь лишённом всякого смысла. О падающих осенних листьях или глобальной стирке. О том, почему нарКотики, а не нарПёсики. О том, почему нет розового света на светофорах и всём прочем. — Расслабься, а то напряглась вся, — хмыкает Чимин, переводя глубокий взгляд прямо в миновы глаза. Юнги чувствует, что его изнутри почему-то передёргивает, и незаметно (как ему показалось) ёжится. — Я, если честно, тоже любопытный человек. Раньше учился. Занимался понемногу всем, что было на тот момент доступно. Был, как все, и только одним, пожалуй, отличался от стада сверстников. «Любопытством?» — про себя спрашивает Юнги, чувствуя, какой неподдельный интерес окутывает его, словно какая-то оболочка. Так странно: вести беседу, при этом не разговаривая. — Любопытством. Оно-то и привело меня в один момент на одну высокую крышу, — будто вспоминая, парирует Чимин, выпрямляя ноги на покрывале с расцветкой под зебру. «Почему на крышу?» — в немом и деликатном удивлении Юнги смотрит на парня, прикусывая щёку изнутри. — Было просто интересно, — пожимает Чимин плечами, сдвигаясь на бок и опуская ноги на пол. — Ну… Знаешь, интересно побывать на самом краю. Стоишь очень высоко, никого рядом нет, а кончики пальцев уже висят над своего рода пропастью, но при этом ты понимаешь, что вот она — настоящая свобода. Чимин кладёт блокнот на тумбочку рядом с кроватью, усмехается и говорит: — Не замечал прежде, чтобы алкоголь до такой степени развязывал мне язык. Но в каком-то смысле это забавно: говорить с человеком, который ничего не может ответить. Да уж, забавно. Хмыкнув, Юнги отворачивается и прислушивается к себе, что становится плохим решением. Потому что в голове стоит какой-то шум, как помехи на радио. Мин не может объяснить, что это, но вдруг понимает, что чувствует себя, будто на иголках. Описать можно одним словом: странно. Кончики пальцев горят, а под диафрагмой вибрирует. Вдруг Чимин пододвигается ближе и тянется к ноге Юнги. В этот момент Мин будто просыпается от глубокого сна и вздрагивает, готовясь к тому, чтобы влепить вторую за вечер пощёчину. Или полноценно избить парня. Когда рука Чимина опасно близко к краю юбки, Юнги почти поднимает сжатый кулак, но резко, словно у Интернета пропала скорость, зависает, чувствуя кожей лёгкую щекотку. Парень, сжимая пальцами ручку, чёрной пастой выводит в одном из квадратиков чулок крестик. Мин в недоумении опускает одну бровь и всё же расслабляет сжатый на покрывале кулак, глядя на руку, предлагающую ему перенять ручку. Это ещё что за пиздагон сейчас происходит? Чимин предлагает сыграть в «крестики-нолики» на миновых чулках? Серьёзно? Юнги припомнились пафосные слова одного ненормального философа о переоценке ценностей. И в самом деле: в это мгновение ему гораздо важнее было сыграть, чем выиграть. Он, придя к выводу, что в игре самое важное — игра, а не выигрыш, перенял из руки Чимина ручку и быстро нарисовал кружок по правую сторону от крестика, возвращая обратно. Парень снова хмыкнул и оставил ещё один крестик под предыдущим. Прищурившись и пытаясь предугадать тактику, Юнги нарисовал круг под двумя крестиками, чтобы предотвратить следующий ход, который мог подарить победу светловолосому. Чимин, сжав ручку, задумался на несколько секунд, а Юнги проследил за тем, как он прикусывает край губы, и едва умерил желание повторить. Чимин поставил крестик в левом верхнем углу воображаемого квадрата рядом с первым и, когда давал ручку Мину, едва ощутимо мазнул кожу ноги подушечками двух пальцев. У Юнги в голове раздался визг тормозов, когда он снова чуть не вздрогнул от невесомого прикосновения. Поднял глаза, слишком близко сталкиваясь взглядом с колкой серостью чужих глаз. В глотке стянуло противной сухостью, сглотнуть почти невозможно. Смущение и неловкость ударили по щекам яркой молнией, так, что из глаз будто искры посыпались. Растерявшись, Юнги схватил ручку и поставил кружок под последним крестиком противника, понимая, какой придурок, потому что этим самым продул. Чимин, завершая игру своей победой, поставил крестик в правом нижнем углу, выстраивая диагональную цепочку. Юнги фыркнул так, мол: «подумаешь, ну и что». — Всё в жизни складывается из маленьких побед, — апатично пожал Чимин плечами, поднимаясь с кровати и откладывая ручку к блокноту. — Но вместе с тем победы так переоценивают. Юнги глубоко вздохнул носом, почувствовав приятный запах лимона и бергамота, теперь уже ощущая себя полным кретином, который чуть не заработал спермотоксикоз от одного нелепого взгляда и прикосновения. Как он такое вообще допустил? — Ты часто участвуешь в драках или катаешься на чём-то? — спросил Чимин, чуть наклоняясь перед зеркалом, что расположено у стены, и поправляя свои светлые волосы. — Потому что простой неуклюжестью это сложно назвать. Когда Юнги снова немного хмурится, не понимая, с чего вообще такой вопрос, то парень кивает на его ноги. И правда: пара-тройка синяков и ссадины на коленях в подобных чулках очень заметны. Он качает положительно головой. — На скейте? — интересуется парень, кидая мимолётный взгляд. Юнги едва удерживается, чтобы не ляпнуть «хуейте», но прикусывает язык и поднимается с кровати, одёргивая юбку и поудобнее располагая ремень сумочки на плече. Пора возвращать свой прежний отрешённый вид, натягивая притворную маску и перевоплощаясь в такую себе пофигистку, а то он что-то совсем расслабился и растерял всякую бдительность. — Вот ты где! — в комнату вваливается её хозяин, заставляя Юнги (какой там уже по счёту раз?) вздрогнуть, когда он понимает, что обращение это адресовано явно не в сторону Чимина. — И какого хрена тут, спрашивается, происходит? Физиономия у Тэхёна не самая приятная: красное — неизвестно от чего — лицо, растрёпанные волосы и захмелевший взгляд. Когда он волком смотрит на девушку и шипит, как дикий дворовый кот, Юнги понимает — красный от злости. — Иди и забирай отсюда этот плинтус пошарпанный, — с каким-то обвинением в голосе рычит шатен. — Мне родители такую взбучку устроили в прошлый раз. Ещё один заблёванный ковёр я не переживу! Тут-то до Юнги мигом доходит, о ком идёт речь. Чёртов Хосок.

***

— Не знаю, каким образом ты понесёшь это тело, но в целом мне как-то плевать, — в приступе злости жестикулирует Тэхён руками, приведя Юнги на место преступления. А место преступления весьма красочное: Хосок, откинувший голову на спинку одного из диванов и широко раскрывший рот, спит беспробудным пьяным сном. Юнги кажется, что он даже видит поблёскивающую ниточку слюны в уголке его рта. Блять, Хосок. Конечно, Мин порой испытывает глобальных размеров неприязнь к своему другу, потому что тот ведёт себя очень раздражающе и неприятно. Но раздражение Юнги никогда не дойдёт до таких пределов, чтобы бросить пьяного друга на какой-то левой вечеринке. Парень-то он в самом деле не такой уж плохой. Ну… Когда находится в адекватном расположении духа и не разбрасывается дебильными шуточками. Даже весьма терпим. Но по-прежнему одна из тысячи проблем, что гирьками удобно расположились на голове Юнги. Мин показательно пинает Хосока ботинком по коленной чашечке, проверяя степень опьянения. Реакции ноль, болевой порог перешагнут. Дело — дрянь. — Я помогу, — вдруг из-за тэхёновой спины появляется Чимин, надевающий на себя лёгкую кожаную куртку. — Всё равно ухожу. — Что? — не сразу понимает Тэхён, цепляясь за чиминов локоть, как за спасательный круг. — Куда? — Домой, — хмурится парень, будто это самая очевидная вещь, о которой спрашивать по меньшей мере глупо, и поправляет воротник, что забавно топорщится. — Мой внутренний интроверт бьётся в конвульсиях, здесь ему ловить нечего. Чонгук отрубился в комнате твоих предков, пусть валит домой, когда оклемается, то есть утром. И, пожалуйста, не пользуйся выгодным положением и не пытайся проделать ту штуку, о которой ты знаешь сам. Тэхён в одно мгновение краснеет, как один из красивых томатов на полке овощного магазинчика, и легко ударяет Чимина ладонью в плечо. — Судя по запахам, тебе уже заблевали все возможные ковры. Может быть, в прошлый раз это был не Хосок? Тэхён уже открывает рот, чтобы заявить что-то, но происходит очередная херня, та, когда кто-то трясёт Вселенную, сваливая на голову Мина ещё парочку проблем из ряда вон выходящих. — Хё-ён, — вдруг тянется откуда-то сбоку, и парни одновременно поворачиваются, затыкаясь. — Хё-ё-н-н… Они обнаруживают, как Юнджи тянет парня за ухо, заставляя немного оклематься, чтобы двигаться, но не настолько, чтобы думать. Хосок, оставаясь в сидячем положении, переваливается всем корпусом вперёд и обнимает её за талию, прижимаясь щекой к ткани свитера в районе живота. Юнги, замирая и чувствуя спиной два озадаченных взгляда парней, понимает, что пиздец.