Совсем один

Диппера внезапно накрывает волной неподдельного ужаса. Лес, подернутый туманом, вдруг начинает казаться ему каким-то чужим, пропитанным серым одиночеством, которое сочится с темной зелени бесчисленных хвойных деревьев и смешивается с этой неприятной мутной дымкой. Диппер чувствует: что-то не так. Но что? Тревога отступать не хочет, она душит, хватая шатена за горло своими холодными маленькими лапками, терзает сердце, с легкостью проникая сквозь защиту рёбер. Но ведь все идет по плану, они так долго ждали этого момента! Тогда почему Диппера сковывают эти нехорошие чувства? Парень оглядывается: вот рядом стоит Мейбл, а вот, чуть дальше, Форд и Стэн готовятся стереть из этого мира Сайфера. Последний, в свою очередь, выглядит спокойно, будто вовсе не знает, что произойдет через несколько минут. Но он же всезнающий демон! Он просто не может не знать этого… но тогда почему он так безмятежен? Неужели кто-то вроде Билла вот так вот легко может принять смерть, даже не попытавшись этого изменить? Диппер вздрагивает, чувствуя на себе взгляд светловолосого юноши. И весь мир словно теряет краски и сужается до них двоих. *** Имена, каллиграфически выведенные на запястье несмываемыми чернилами не были чем-то странным или необычным. В норме они появлялись на десятый день рождения ребенка и оставались с ним до самого конца жизни. Это могло быть имя хорошо знакомое или же совершенно чужое и неизвестное. Друг, сосед, одноклассник, даже враг. Никто не мог предугадать, в чье имя сложатся ровные буквы. Но одно было известно точно — этот человек предназначен тебе судьбой. Даже если ты ненавидишь его всем сердцем, с этим придется как-то мириться, ведь «никого более подходящего ты не найдешь» и «последствия могут быть непредсказуемыми». Так гласили легенды. Никто не знал, откуда эти метки появляются, но оспаривать правила не решались. Уже с раннего детства каждый с нетерпением ждал того дня, когда сможет узнать, кто же предначертан ему судьбой. Не очень-то приятным было, когда буквы складывались в имя самого заклятого врага, но куда хуже, когда ты ждешь заветного дня, со сладостным ожиданием терпишь жгучую боль, пока один за другим на запястье появляются символы, смотришь на руку с предвкушением и ужасаешься — это имя тебе неизвестно. Но такая неприятность тоже преодолима — все знают, что рано или поздно две души, предназначенные друг для друга, по воле случая как-то да столкнутся. Просто это займет больше времени. Единственным действительно ужасным исходом являлся тот, который не имел никакого выхода. Здесь не было места ни счастью, ни даже самой маленькой надежде. Это тот случай, когда судьба оставляла тебе одиночество. Иметь такую татуировку было чем-то обыденным и нормальным. Но вот ее отсутствие — нечто из ряда вон. Если в десятый день рождения у тебя на запястье в течение дня не появлялось никакого имени, никаких инициалов или символов, общество вешало на тебя ярлык изгоя. «Отвергнутые» — так называли этих людей. Проклятые богом, не заслужившие себе пару и шанс на счастье. Такие люди встречались крайне редко: единичные случаи. Диппер был одним из них. Он единственный во всей школе не получил метку в своё десятилетие. Пайнс и раньше-то испытывал трудности с нахождением друзей, в виду своей неуверенности и природной скромности, а после того лета и вовсе остался один. Мальчишка писал на своей руке имена перманентным маркером, идеально ровно выводя буквы. Но был ли в этом смысл? Оригинальную метку ни с чем не спутаешь, ее невозможно повторить, как бы легко это ни казалось на первый взгляд. Но изгоем быть слишком трудно, и он отчаянно пытался, искренне не понимая, за что жизнь так его обделила. Какое-то одно дурацкое имя на запястье! Вернее, его отсутствие… Неужели такая мелочь так вот легко может разрушить всю жизнь?! Ребенку десяти лет было особенно сложно понять, за что ему такое и чем он провинился, чтобы оказаться лишенным возможности быть как все остальные. И почему из-за такого пустяка другие дети могут тебя презирать. Десять лет, одиннадцать, двенадцать… Шатен рано повзрослел, он совсем иначе смотрел на весь этот чертов мир, нежели все остальные. Быть одному не просто, но Диппер смирился. Он нашел друзей в книгах. Сказочные миры, удивительные приключения, волшебство… серое пятно реальности и близко не стояло! Однако, простым одиночеством, к сожалению для мальчишки, все не заканчивалось. Постоянные насмешки, упреки. Никто не упускал шанс задеть или унизить его при каждой удобной возможности. Постоянные синяки, ссадины, побои и кровоподтеки. Диппер терпел, он терпел молча, научился прятать все эмоции — словно бездушная тряпичная кукла с самыми по-настоящему пустыми, безжизненными глазами. Напускное безразличие и равнодушие. Все равно деваться было некуда — бежать бессмысленно. Ночами он плакал, рыдал — все это слишком тяжело для ребенка, который так сильно хотел друзей. Хотел, когда-то… сейчас осталось лишь одно желание — чтобы его оставили, наконец, в покое. Вот очередная ночь спустилась на солнечный Пьедмонт, Диппер привычно сворачивается на кровати в клубок, словно беззащитный, выкинутый на улицу котенок. Слезы текут по его щекам безостановочно, против воли, а душный воздух, застывший в комнате, поглощает беззвучные крики, которые намного громче и выразительнее любых других. На соседней кровати, у противоположной стены, жмурится и кусает губы Мейбл. Она знает, как эмоции рвут ее брата на кусочки, знает, как тяжело ему приходится, но помочь ему ничем не может. Она тоже отвернулась от него, как и все остальные, просто старается это не показывать. Ей страшно, что за общение с близнецом, некто свыше отнимет ее драгоценную метку. Девушка не знает, кто является ее избранным, но чувствует, что скоро встретит его. И она не хочет лишаться такого счастья. Диппер совсем один — без малейшей надежды хоть на какое-то будущее. Но он уже привык. Вот он, его жестокий мир: полагаться можно только на себя. В преддверии тринадцатилетия близнецов, родители, пытаясь сменить обстановку вокруг сына, отправляют его с сестрой на все лето к старику Стэну, в маленький городок под названием Гравити Фолз. Мейбл эта затея нравится не очень — провести лето в каком-то захолустье, в дали от любых друзей… не кажется девчушке чем-то веселым. Дипперу — все равно. Он не видит какой-либо разницы от того, что изменится что-то в обстановке. Проблема-то от этого никуда не денется. Однако в этом Диппер ошибся, собственно, как и Мейбл по поводу скуки. Друзья нашлись каждому. Близняшке по характеру было свойственно притягивать к себе людей, а у Диппера значение сыграло то, что здесь ведь никто не знает об отсутствии у него метки, и, как следствие — пока он будет это скрывать, все будет хорошо. Отныне все предметы гардероба с открытыми руками он сочетал с напульсником. На седьмую ночь подросток спокойно лежал на спине, скрестив руки под головой, и думал о том, что родители все же были правы и простая смена обстановки имела большое значение. Он нуждался в ней, словно растение в солнечном свете. И сейчас Пайнс наконец смог почувствовать себя нормальным, спустя столько-то лет. На седьмую ночь во снах Диппера появился странный светловолосый юноша. Уже чуть позже близнецам довелось узнать, что этот блондин — демон разума. И сущее чудовище по совместительству, в силу крайне скверного характера. Для Мейбл он, конечно же, был незнакомцем, совершенно новым человеком для восприятия, в отличие от Диппера, который помнил каждую черту внешности этого существа. Пайнс не помнил в чём заключались его сны, но помнил эти горящие золотом глаза, острые скулы, безумную улыбку… И Диппер не знал: посещает ли его сны сам демон, или же это просто собственное сознание издевается над ним. Огромной неожиданностью для близняшек стало появление второго дяди. Вроде бы это и здорово, но достаточно шокирующе. Тем не менее, ничего плохого в этом нет, так что все в порядке в любом случае. Однако, его рассказы о Сайфере красочно дополнили негативом образ демона, превращая того в истинного монстра. Всеобщая ненависть. И странные, не высказанные сомнения Диппера… — Если мы не уничтожим его — он уничтожит нас, — сказал Форд, и не согласиться с ним было невозможно. Диппер так никому и не рассказал, что видит Билла во снах. План был разработан по обстоятельствам и очень быстро, во время битвы с Сайфером, стремительно уничтожающим Гравити Фолз. Действовать нужно было незамедлительно, но только Диппер, услышав детали, никак не мог понять, что за странное ощущение тревоги засело в груди. *** Билл смотрит на Диппера пристально и внимательно, в самую душу. Демон видит его на сквозь. Видит его тревогу, беспокойство, и это вызывает у Сайфера ироничную улыбку. Пайнс не понимает, от чего сейчас так странно улыбается Сайфер, находясь в шаге от своей гибели. Дяди приводят свой план в исполнение, и вот, демон уже окружён синим пламенем на этой пустынной, темной поляне посреди леса. Тем не менее выглядит он все так же спокойно, и взгляда с Диппера так и не сводит. Только лишь скалящаяся диковатая улыбка становится совсем спокойной и виноватой, а в желтых глазах застывает сочувствие и сожаление. Диппер никак не может понять, что происходит, и почему демон так странно себя ведет, без сопротивления отдаваясь всполохам пламени. От мыслей младшего Пайнса отрывает резкая жгучая боль, разрезающая его левое запястье. Мальчишка хватается за него рукой и тихо шипит. Все слишком увлечены наблюдением за демоном и ликованием от победы, чтобы заметить это. И лишь Сайфер видит, потому что не сводит с шатена взгляда. Он ведь смотрит на него последний раз… Через несколько минут, когда боль слегка стихает, Пайнса вдруг пронзает пониманием того, что произошло. Шатен резко отдергивает от запястья руку и ошарашенно пялится на ряд красивых букв, введенных идеальным каллиграфическим почерком. Чужое имя перепачкано пятнами крови. Чужое имя идет тонкими ожогами и чудовищно болит. Чужое имя — Билл Сайфер. Диппер с ужасом и испугом поднимает глаза на сгорающего в собственном пламени демона и наконец осознает: Билл знал; он знал все с самого начала. «Все хорошо, Сосновое Деревце, просто так должно быть» — тихим эхом отзывается голос демона в сознании младшего Пайнса, когда Сайфера становится уже почти совсем не видно сквозь настойчивые всполохи синего пламени. Лишь мягкая улыбка мелькает секундами между языками огня, и рука длинными пальцами тянется в сторону шатена. Диппер задыхается в своем безмолвии, видя собственное имя, высеченное на бледной фарфоровой коже чужого тонкого запястья неровным размашистым почерком. Пайнс резко вздергивает свою руку и тянется к демону ответно, но не может до него достать — слишком далеко, а ноги словно вросли в землю. Диппер ненавидит себя за свои слабости, за свое бессилие. Метка отзывается где-то в сердце, в сознании, крича о том, что нужно сорваться с места и кинуться в пламя следом за своей родственной душой, потому что потерять того, кто предначертан тебе судьбой — значит быть обреченным на бесконечные страдания. А он и без того уже боли сполна хлебнул. Но Пайнс не то, что броситься в огонь, он даже коснуться демона не может. Замерев, Диппер смотрит на то, как начиная с кончиков пальцев рука Билла превращается в камень. Какая странная смерть… Но он же демон — наверное, это нормально. Каменея, метка на запястье становится едва различима, не зная и не поймёшь терпеть, чье там имя. Улыбка с лица демона стирается болью, когда он видит, как в уголках глаз шатена скапливаются слезы, крупными каплями скатываясь по щекам, а взгляд теряет выразительность и блеск, становясь совсем пустым и безжизненным. И именно в этот миг Билл понимает, что совершил большую ошибку, но что-то менять уже слишком поздно. Для Сайфера смерть сейчас — шанс, наконец, освободиться и начать все заново, в другом времени, не помня ничего о своем прошлом. Возможно, даже больше не будучи демоном. Но что его смерть для Диппера? Билл не рассчитывал на взаимность с самого начала. И он знал, как все закончится для него. Ребенок и демон — судьба явно знатно над ним поиздевалась, наградив такой невзаимной «радостью» спустя не одно столетие существования. Нормально ли вообще для демона иметь подобную метку? Только вот Сайфер просчитался. Слезы своей родственной души точно никак не входили в его планы. И уж тем более не этот пустой болезненный взгляд. Но что он теперь может сделать? Пламя утихло лишь когда демон полностью обратился в камень. Серая статуя, с ошеломленно-испуганным взглядом тянущаяся к кому-то в желании схватится, докоснуться. Диппер не плачет. Диппер не кричит. Он стоит молча поодаль, но напротив безжизненного демона. Он ничего не чувствует, лишь слезы соленой водой безостановочно текут по его лицу, не отражающему никаких эмоций. Шатен ощущает, как внутри него что-то окончательно ломается, но это уже не имеет никакого значения — он ведь больше ничего не чувствует… Все вокруг слишком рады этой победе, чтобы заметить кого-то, кто из-за нее печален. Диппер снова совсем один. *** С тихим шелестом на сочную траву падает рюкзак, сквозь темные кроны сосен пробиваются лучи яркого летнего солнца, придавая какого-то волшебства этому месту. Высокий юноша с каштановыми волосами останавливается напротив неподвижной каменной статуи и внимательно всматривается в неё минуты две, после чего совсем слабо, вымученно улыбается. — Прости, что за эти десять лет ни разу к тебе не приходил, — уставший взгляд подчеркивают выразительные мешки под глазами, — но теперь мы будем видеться чаще, я переехал в хижину и… — голос Диппера невероятно тихий, он словно угасающее пламя, которому не хватает веток, чтобы гореть. Горячие губы осторожно и очень мягко касаются холодного камня, целуя запястье давно забытой всеми статуи. — Я скучал…