your weakness

— О да, он чертовски сильно изменился. Ниша тяжело-тяжело выдыхает. Словно бы с сожалением она опускает взгляд, на секунду закрывает глаза. *** Она помнит тот день, когда они встретились. Ну, в первый раз. Жалкий и забитый, тогда еще именно малютка Джонни, он вел себя попросту нелепо, следуя за какими-то несбыточными мечтами, планируя что-то до того немыслимое, что оно казалось абсурдным. «Со мной это не сработает, ковбой». Ниша громко смеется, когда убивает эту несуразную, нелепую кучку бандитов. Она заливается таким тяжелым, высоким смехом, когда видит, как умирает от ее же руки Фелисити. Она тяжело дышит, почти не может устоять на ногах, и все же посмеивается, все так же радостно и искренне, когда труп Зарпедон оказывается позади. А Джек… Джек поначалу ведет себя чертовски наивно – этакий юный искатель приключений, разве что только тупого детского костюма пирата и деревянной сабельки в руку не хватает, чтобы дополнить образ. Джек не вызывает ничего, кроме жалости и насмешки в лице законницы, и она искренне верит в то, что до сих пор не бросила эту авантюру только из-за того, что дробить черепа этих жалких кусков мяса и ломать их такие, черт возьми, хрупкие кости – это охренительно весело. Ниша словно бы не замечает того, как постепенно мальчик растет, становясь все жестче, все резче, все… горячее. Во всех смыслах. Его голова становится горячее – он все чаще принимает необдуманные решения, вызванные ничем, кроме такой резкой, так ярко проявляющей себя вспыльчивости. Он сам, в общем и целом, становится горячее в ее глазах – она смотрит на еще теплое тело Мэрифа, она, недолго думая, тащит Джека в ближайшую кладовку, ухватив легкой рукой в невероятно крепкую хватку лацкан его пиджака. Это еще ничего не значит. Но это было горячо. Это жгло тело и душу черным, масляным огнем, вынуждая ее почти вопитьиз-за того, насколько это хорошо, насколько больно и насколько приятно взбухали волдырями метафорические ожоги, и… *** — Эй, Ниш. Хочешь стать шерифом, а? У меня есть целый город для тебя, ага. Власть красит мужчину. Но не в том смысле, что он может позволить себе больше, и, соответственно, появляется возможность побольше из него вытряхнуть. По крайней мере, не в случае Джека. По крайней мере, красит его не только это. Власть делает его увереннее, власть делает его еще решительнее, чем он был; власть одаривает его такой жестокостью, такой тягой к насилию, что она буквально слепит и пьянит новоявленного шерифа. Или же она не одаривает? Или же она просто будит в нем то, что было в нем с самого начала? Нишу совершенно не волнует, был ли он таким жестоким изначально, или же это власть застелила ему глаза этой дурью. Нишу это не волнует, она не думает об этом, но она понимает исключительно отчетливо – ее тащит по нему, как двенадцатилетнюю дурочку, которая безответно запала на якобы самого красивого мальчика в классе. Ее тащит, как от тяжелого, вызывающего жестокую зависимость наркотика. Его жажда крови пьянит, его презрение к факту «ценности человеческой жизни» опаляет все ее существо таким ярким экстазом, что ему достаточно упомянуть лишь то, как он собирается убить кого-то голыми руками, этими же руками в этот момент небрежно и крепко сжимая ее бедро – она тает в его руках, как девчонка, и совершенно не стыдится этого. И все хорошо. Все просто, блять, замечательно. В первое время. Конечно, никто не говорил, что будет легко, никто не говорил, что до конца жизни они будут жить исключительно припеваючи (только, может быть, сам Джек, пребывая не в самом трезвом состоянии, за что и подвергался жесткой, но, в общем-то, беззлобной насмешке). И все же любой сосуд можно переполнить, и любое чувство может стать настолько гипертрофированным, что начнет причинять такую боль, которая станет действительно неприятной даже для того, кто мог бы словить неиллюзорный, почти наркоманский кайф от сквозной дыры в собственном брюхе. Джек кричит, как резаный пес, разносит собственный кабинет в неистовой ярости. Если ранее он убивал, недалеко отходя от той причины, которая называется истинной для Ниши (проще говоря, удовольствия ради), то сейчас от него за километр несет ненавистью. Животной, черной, совершенно дикой ненавистью. Она прижимает шляпу поплотнее к собственной голове, стоит рядом, но не находит в себе смелости прикоснуться к нему, не находит смелости хотя бы подойти чуть-чуть ближе. Джек похож на обезумевшее от боли и страха животное, в попытке сохранить свою жалкую жизнь готовое вгрызться в глотку любому, кто перейдет допустимую грань, и… и да, оно не остановится ни перед чем. Ни перед кем. Ему будет совершенно плевать, кто перед ним, зачем оно подходит ближе, почему оно… Ниша слишком хорошо понимает, каково это. Она слишком хорошо осознает, насколько больно это может быть. Ниша любит боль. Ниша любит чужую боль, Ниша обожает боль свою. Но она терпеть не может боль Джека. Шериф Линчвуда стоит рядом, она впитывает в себя всю эту дрянь, которая рвет и режет ее изнутри – и режет вовсе не так, как ей могло бы понравиться. Она делит с ним то, что он чувствует. Она наполняет собственное сердце такой же озлобленностью, такой же сильной ненавистью, она мысленно обещает этим «Искателям» самую долгую и жестокую пытку, после которой они сами начнут молить ее о смерти. Она лелеет эту мечту, согревает в собственной нечистой душе. Она истерически, обрывисто и несдержанно смеется, когда наконец получает возможность повскрывать глотки этим своевольным тварям, посмевшим пойти против Её Джека, посмевшим сделать Её Джеку так плохо. Ниша рвет и мечет, срывается на дикий, болезненный вопль, когда ее жгут ядом и огнем, когда тысяча пуль и лезвий впивается в такое, на самом деле, мягкое и беззащитное человеческое тело. Ниша захлебывается в собственной крови, не может устоять на ногах из-за того, как много на ней эридия, ей больно дышать и трудно удерживать в руках оружие – она потеряла слишком много крови, ее кожу сжигает, словно содранную, словно хорошо обсыпанную солью. Ниша ненавидит себя, потому что не смогла отомстить за то, что они сделали. *** …Она качает головой. Словно отойдя от долгого сна или же вспомнив что-то, о чем давно забыла. Кривенько усмехается, смотрит на вопрошающего исподлобья; и что-то такое самодовольное, что-то такое нехорошее отчетливо читается в янтарном блеске ее глаз. — Но, стоит признать, изменился он далеко не в худшую сторону, — она тянет слова медленно, елейно, не стирая с лица усмешки. Она больше ничего не говорит, но ловит себя на том, что думает, что если у нее и были когда-либо слабости, то только одна. Одна-единственная, прожигающая пламенем ее нутро и до сих пор. Горячим, похотливо-страстным, откровенным и желанным пламенем.