Незнакомцы

      Акура вдыхает тишину и пыль, витающую в воздухе. Дом встречает своего хозяина безмолвием сродни той, что всегда присутствует на кладбище. И грохот сдвинутого тяжелого, резного и громоздкого кресла скрежещущего своими ножками пол, приводит застывшую жизнь в движение. Мужчина чуть кривит лицо от всего этого неприятного звука и тут же плюхается на свое удобное место, сразу закидывая ноги на стол. Давит затылком спинку кресла, прикрывает глаза. Время от времени он еще едва щурится, кидает взгляд на кувшин токкури зажатый в своей руке, пригубляет его. Сидит давит в себе все эти чуждые чувства, топит в глухих эмоциях и вкусе хмельного напитка. Нет, не то, чтобы он пьяница, но алкоголь задавливает мысли, отправляет в этот офигительный полет, вправляя мозги, возвращая мир на привычные места. Где нет ни девчонки, ни паскудного чувства к ней там, за грудиной — ничего.       Акура расслабляется, давит шумный вдох. Почти отсутствие сна за последние пару суток, все же дает о себе знать, усталость, точно свинцом наливает конечности. И демон позволяет себе впасть в легкую полудрему, отпуская течь свои мысли в том русле, в котором им заблагорассудиться. И кажется, поддается, так глупо, вопреки всему вновь вспоминая, какими приятными и текучими меж его пальцев были её медовые волосы, как дыхание её щекотало его шею. Как он обнимал её, а она казалась такой хрупкой в его сильных руках. Мужчина и женщина ведь, этот простой калейдоскоп жизни.       Акура кажется не сразу и замечает, как уединение его прерывают тихие шаги, как шелест ткани платья наполняет звуками застывшую тишину этого зала. Женская рука касается плеча, и демон вздрагивает, сразу резко распахивая золотые глаза. Оборачивается, да так и застывает. Нобару едва улыбается ему. Несмело, осторожно, аккуратно. И огоньки лукавства так яро пляшут в ее изумрудных глазах, сейчас подернутых какой-то сладкой поволокой.       — Откуда ты…       — Не спрашивай.       Девушка совершает еще один шаг вперед, разворачивается, и вдруг легко запрыгивает на стол, взмахивая материей своего платья, обнажая ноги практически по основания бедер, закидывая одну на другую. Такие стройные и красивые. Манит его к себе пальцем руки. И мужчина пялится на нее во все глаза, ведет пожирающим взглядом по женской фигуре, ощущая, как в горле уже ощутимо першит. Чувствуя, словно лишился в какой-то миг привычной опоры ног, словно все устои его мира разом вздернули на виселице. Нет, Нобару никогда не предложит ему себя, тем более таким способом. Не придет в таком виде. Он бредит, он пьян, наглотался этого пойла, что кличут вином, и вот теперь ему снятся дурманные сны.       Но запах ее тела, кажется ему таким реальным, таким волнительным. Акура медленно поднимает золотые глаза, ведомый мужским, истым, природным и столь желанным. На ней юката легкая для ночного сна, с воротом спущенным, с обнаженной линией ключиц, открытыми мягкими полушариями вздымающейся груди. И взгляд его горит, пожирает каждый дюйм открывшейся плоти, белой, словно молоко, и такой манящей. Шея у нее высокая, тонкая. И в омуте зеленых глаз он кажется готов утонуть. Нобару легким движением поднимает руки распуская волосы, водопад прядей падает на ее плечи, скользит по спине, окутывает точно ореолом удивительной магии всю фигуру. И девушка смотрит на него насмешливо, чуть ехидно, растягивая губы свои в улыбке. Играет с его огнем.       И тогда мужчина сдается, поднимаясь со своего места.       — Нобару, — шепчет Акура, ладони жаркие опуская на ее бедра, заставляя широко развести ноги, пустить его меж ними, чтобы дать почувствовать сквозь ткань жар его плоти. Заставляя ощутить пульсацию крови во всем теле, каждую мужскую мышцу. — Зачем ты распаляешь меня? Зачем пришла сюда? — и тут же резко и сильно прижимает ее к себе рывком, сдавливая, не думая о том, как сминается ее белая кожа под его натиском. — Ходить ведь потом не сможешь нормально. Оно тебе надо, а? —  Мягкий поцелуй на контрасте, губами ловя бьющуюся жилку на шее. И в голову ударяет то, как это сладко и так запретно для него.       Нобару выдыхает рвано, почти ломано. Вскрикивает. Тонко, хрипло. Когда губы его изучают, ласкают, шепчут, острые зубы прикусывают кожу оставляя свой след. А руки сжимают мягкие полушария груди, мнут, забирая полностью, пока они не отзываются болезненным звоном, и девочка до боли не прогибается в пояснице к нему. Такая сладкая, такая мягкая, такая податливая. Нобару лишь шею свою вытягивает, запрокидывая голову, подставляясь под его язык. Веки дрожат, ресницы трепещут. Ненормальная. Сумасшедшая. Безумная. Именно так и думает Акура, когда вдруг она обнимает его, обхватывая поясницу ногами, подается вперед так призывно. И эти тонкие ручонки на его плечах, и эти частые вдохи и выдохи на его ухо изо рта полуоткрыто — теплые, сбитые. И он точно срывается в конец, подхватывая девичью фигуру, прижимая к себе еще более тесно и плотно, наконец накрывая ее рот своим. Ладони его совершенно по-хозяйски считают женские позвонки, проходятся по всей линии спины, сжимают до новой боли ягодицы. Все так же не отрываясь от женского рта, от этого юркого горячего язычка, от влажной и мокрой полости, пока она издает какие-то сладкие, нечленораздельные звуки. Пока ей не хватает воздуха, когда он хватает ее за лицо обеими руками, глубже проталкивает язык в ее рот. Целуя с таким рвением, словно дорвался, словно клеймит и клеймит, запечатывая, забирая свое.       Акуре хватает всего одного движения потянуть Нобару на себя, чтобы опустить девочку нетвердыми ногами на пол, заставив развернуться к нему спиной. Вдавив ее позвоночник в собственную грудь, подбородком на ее шею, позволив медовым волосам её забиться в его ноздри, мешать вдыхать, чтобы он и дальше дышал лишь ею одной.        — Не говори потом, что я не предупреждал тебя.       Пальцы его грубо задирают юбку её платья, оголяя кожу. И кажется в этот момент она пугается, шугаясь куда-то в сторону. Но мужчина лишь сильнее давит на ее тело, ладонью меж лопаток, прижимая грудью к высокому резному столу, заставляя прогнуться перед ним вперед. Нет. Ты сама предложила. Помнишь? Нобару отталкивается снова, взбрыкнуть пытаясь. Так ей не нравится. И Акура наваливается на нее сильнее, не давая и сдвинуться с места, на темных губах играет легкая усмешка. Рука его спешно тянется к пряжке ремня на брюках, расстегивая ремень. Пальцы касаются ягодичной складки, проходят по трепещущей коже находя вход в ее тело, заставляя замереть. И у Нобару сразу вздрагивают спина и плечи, линия меж лопаток такая напряженная, дыхание частое. Но девчонка там, внизу, горячая и теплая, возбужденная — да, он чувствует на своих пальцах её влагу. Акура хрипло усмехается, нет, пусть тут не кичится перед ним, не строит из себя недотрогу.       Он проникает в нее одним толчком, сразу глубоко, до самого конца, так быстро, плотно и тесно, загоняя себя в ее податливую плоть с такой силой. Что она аж вскрикивает, выгибаясь еще сильнее. А Акура зубы сцепляет, привыкая к тому, как крепко в момент обхватывают его женские мышцы, чуть покачивает бедрами. И Нобару снова дергается от него с тихим шипением. Ладно. Хватит. Она ведь не хочет так. Не привыкла. Демон обнимает ее рукой за талию, крепко и надежно, тянет хрупкое тело на себя, заставляя прижаться к его груди. Одежда чертовски мешает, набивается в один ком, и волосы её все растрепались, лезут ему в лицо. Акура рваными движениями убирает длинные пряди с женских плеч и встречает горящий взгляд, когда девушка поворачивает голову. Глазищи у Нобару красные, такие обвиняющие, впиваются в него. Ну вот, кажется он все-таки сделал ей больно, а ведь предупреждал же.       — Впредь никогда больше не показывай мне свой характер. И не играй со мной в эти игры.       Мужчина чуть склоняется, прикусывает бьющуюся жилку на выгнутой шее, чувствуя, как она дрожит, и он крепче обхватывает ее руками, кусает за мочку уха, ведет влажным языком по пылающей коже. Стягивая с женских плеч одежду, заставляя юкату провиснуть меж их телами на еще подвязанном поясе. И ладони его широкие сразу грудь её накрывают, сжимают, катают меж пальцев и снова сжимают. У Нобару она небольшая, но аккуратная, полная, литая, и так хорошо ложится в его руку. Акура делает мягкое движение бедрами вперед, и тонкая фигура в его руках изгибается сильнее. Ладони ее накрывают его руки.       Он толкается в нее глухо и медленно, аккуратно, неспешно и неторопливо, заставляя чаще дышать, откидывать голову ему на плечо, что-то нечленораздельно повторять. Шептать. Такая мокрая, нежная, раскрасневшаяся, влажная, терпкая, желанная. И вся эта ткань меж ними так сильно мешает. Акура выскальзывает из нее мягко, ощущая, как болезненно пульсирует член, как она нехотя отпускает его с тихим недовольством. Мужчина усмехается, снимает через голову лишнюю одежду, а потом отправляет вниз, на пол, и брюки с широкой блестящей пряжкой ремня туда же.       Платье с женского тела он стягивает нарочито долго, развязывает неспешно пояс на талии, лижет ее шею, наблюдая, как девочка его елозит перед ним, как сама вжимается бедрами в его пах. Как мучительный жар разъедает все ее тело, когда рука его ныряет ей между ног, когда пальцы раздвигают складки. Сладкие, сочные. Такая мокрая, просто насквозь мокрая. Да это двинуться же можно. Акура чувствует, как его фаланги обхватывает томительная нега, когда он проталкивает их вперед, давит, двигает в ней, снова давит, и снова двигает. Нобару дышит шумно, грудная клетка вздымается и опадает. И бедрами она ведет, будто сама на его руку наседает. Просит и жаждет, так сильно хочет, что у мужчины практически срывает крышу, когда она вдруг так громко вскрикивает.       Демон разворачивает её быстро вновь лицом к себе, чуть приподнимает усаживая обратно. Разводит её ноги, и немедленно проникает внутрь, едва удерживая себя, чтобы не сорваться выпустив зверя. Горячие, трепещущие мышцы обхватывают его плоть тут же, и он утопает в её мякоти, жаре и смазке. Из горла Нобару рвется громкий стон, руки вцепляются в его плечи. Мужчина тянет мягкое и хрупкое тело на себя ближе. Обхватывает ее лицо своими ладонями, и видит глаза. Ошалелые, большие, слишком огромные такие пьянительные. Их рты сталкиваются. И Акура дуреет. От запаха ее кожи, от вкуса ее слюны, от этих тихих, осторожных стонов и неразборчивого шепота, от того, какая она горячая и чувственная. От того, как чутко реагирует на каждое движение, и дрожит, и гнется. Боги, ему впервые не хочется просто отыметь. Лишь хочется, чтобы она продолжала быть такой же разгоряченной и безумно красивой в этой неприкрытой естественности и дальше, как можно дольше, рядом с ним. Только с ним. Он сжимает ее сильно, оставляет отметины пальцев на бедрах и спине. Нобару изгибается в его объятиях, вытягивает свою длинную шею, цепляется за плечи тонкими фалангами, путаясь пальцами в его волосах. Движения мучительные, тягучие, вязкие — болезненное трение двух тел. Глухие толчки, едва слышные стоны и шумное дыхание.       Всполохи искр стынут перед ее глазами. И с каждым движением тянущее чувство внизу живота лишь еще более нарастает, затмевая разум. И когда Нобару уже кажется, что она больше не выдержит, что тело ее вот-вот разнесется на миллион осколков, наступает финал, тот самый пик, когда перед глазами лишь свет. Акура изливается в её разгоряченное нутро. И девушка замирает, справляясь с дыханием, не размыкая рук с его плеч. Волосы ее спутались в конец, липнут к шее, лицу, груди и спине, глаза широко распахнуты, рот приоткрыт и дыхание толчками из него. Пальцы ее все еще подрагивают. Нобару поднимает к нему взгляд, смотрит с улыбкой и тянется вновь к его рту, не позволяя отстраниться.       — Ты с ума сведешь меня, Нобару, — шепчет Акура, склоняясь к ней. Поцелуя её мягко, терпко и так нежно, как только может. Крепко прижимая девушку к себе, обнимая руками взмокшее и разгоряченное тело. — Останешься со мной? Останешься навсегда?       И девочка смотрит на него огромными, просто гигантскими глазами на белом лице. С губ ее вдруг срывается смешок. То ли истерический, то ли счастливый. Нобару жмет ладонь ко рту. И резкий звон разбивающегося стекла кувшина токкури, выскользнувшего из его руки, вдруг заставляет Акуру быстро распахнуть золотые глаза, сесть прямее скинув ноги со столешницы. У него воздух застревает где-то там в легких. Взгляд ошалевший. И он с тихим ужасом, разрастающимся там, за грудиной, вдруг понимает, осознает, что все это было не больше, чем его хмельное видение.       Акура обхватывает голову руками, пропускает слово «блять» сквозь зубы и шумно выдыхает, прикрыв глаза. Всего лишь на мгновение. Чтобы, мать вашу, справиться с собой, чтобы взять себя в руки. Он увяз! Увяз в том, о чем никогда и подумать не мог. Вляпался по самые яйца. И это раздражает. Потому что мужчина знает — оттрахать ее будет несложно, это будет просто, как два пальца в рот, а вот мозг его тогда взорвется от кайфа. Ведь девчонка зацепила сильнее, чем казалось. И это бесит. Так, что почти ударить её хочется. Только вот толку. Она же заноет. А он как-то пришел к охренеть какому занимательному заключению — ему не нравятся ее слезы. Не нравится, как она ноет хлюпая своим носом.       — Да твою мать! — демон бьет раскрытой ладонью, ударяет плашмя по чертовому столу за которым так и сидит, вызывая тупую боль в руке.— Ненавижу! — пустой бокал бьется о стену, и с громким хлопком падает осколками на каменный пол. Потому что стала нужна вся. Целиком и полностью, с этими своими огромными глазищами, растрепанными волосами, скромная, стыдливая, развратная, пошлая, обличающая, плачущая. Любая. Пусть только будет его.       — Какого хера у тебя в голове?       Нет, это перебор, это слишком! Его замучают эти мысли о ней, воспоминания, ощущения в памяти. От всего этого нужно избавиться. Акура, конечно, тот еще садист, но не мазохист. Нет. Он не сможет смотреть на нее, на Лиса и радоваться за них. Он ведь слишком эгоистичен, слишком охочий для себя одного. И ведь хочет так только её. Только Нобару. Это все не просто одна физиология, больше, много больше. И теперь это одно единственное видение навеенное ему алкоголем, будет бродить в его сознании, всплывая время от времени на поверхность, маячить сладким и недостижимым, ломать и рвать изнутри.       Я влюблен?! Охереть.       Потому что врать себе уже задрало, отговариваться какими-то избитыми фразами и формулировками, находя новые и новые оправдания. Ложь себе — вообще херовая привычка. Лгать можно и даже нужно окружающим, но не внутри. И да, Акура знает ответ на свой вопрос в голове. Потому что понимает, что такое похоть. И всех женщин он всегда хотел лишь отыметь, засадив так глубоко, чтобы они потом еле могли ходить, чтобы льнули к нему, как кошки, прося еще и еще, раскрывая свои жадные, измазанные в алой краске рты. А Юко среди таких всегда была для него лучшим вариантом, станет им и теперь. Она никогда ничего не просит. Не навязывает, не вешается. Просто наслаждается. И трахать ее выходит вполне приятно. Она красивая и умная. Акура сглатывает комок в горле, стараясь протолкнуть его как можно дальше в глотку. Шаги у огненного демона широкие, быстрые. Он выскребет все эти чувства из себя, вытравит любым известным способом, заменит её любой другой доступной женщиной.