На углях Бесстрашия

      Я видела достаточно, чтобы точно решить для себя одну важную вещь, о которой я несколько дней назад даже боялась подумать. Я окончательно приняла решение разорвать ту, как мне казалось, крепкую нить, которая соединяла меня с моей старшей сестрой Элизой. Фракция превыше крови. И я твердила это себе безустанно, вдалбливала в свой мозг всего лишь три чертовски знакомых слова, которые нам навязывали с пеленок, как будто выдалбливала эту надпись на огромном булыжнике затупевшим старым ножом. И я почти чувствовала эту острую боль у себя на затылке, понимала, что сейчас решается моя судьба.       Именно здесь. Перед Маркусом Итоном, который терпеливо протягивает мне острый до безумия клинок. Но я почему-то не спешу его брать, то ли боюсь решения, которое уже приняла в своей голове, проговорила про себя тысячу раз, то ли переживаю из-за реакции сестры, которая сидит там, на трибунах, отведенных эрудитам. Где и должна быть.       Я точно знала, куда она села. Первый ряд, чего и требовалось доказать. Прямая осанка, тщательно собранные в тугой конский хвост пепельно-русые волосы, совершенно такие же, как мои. Колени прижаты друг к другу, тонкие пальцы нервно перебирают краешек светло-синего шифонового платочка, подарка её молодого человека. Её губы плотно сжаты, образуя тонкую полоску, щеки за последние два года болезненно впали в лицо, а под глазами темнели признаки явного недосыпа. Но при этом она была на самом деле красива.       Элиза – старшая дочь моих родителей, которая, то ли к счастью, то ли, наоборот, к сожалению, прекрасно помнит их. И этот день на самом деле особенный для нее, даже вовсе не потому, что именно сегодня ей исполняется двадцать шесть, а скорее по совершенно иному обстоятельству.       Десять лет назад, ровно в этот день, когда Элизе исполнилось шестнадцать, наши родители по официальной версии правительства пропали без вести, возвращаясь с дипломатической «экспедиции» в Дружелюбии. Джанин Мэттьюс дала очень емкое, как казалось мне тогда, заявление: «По данным нашей разведки Саманта Оливер, моя дражайшая сестра и её муж Томас Оливер, сознательно и без весомой причины покинули границу Чикаго, преступным путем нарушив правила, которые мы соблюдаем многие века!». Мне было всего шесть лет, поэтому вспоминать мне было особо нечего, а вот Элиза отлично помнила маму и отца. В день, когда якобы их ровер выехал за пределы Чикаго – за стену – моей сестре исполнилось шестнадцать. Это был день Церемонии выбора, на которую родители так и не явились.       С того самого дня началась совершенно иная для нас с сестрой жизнь. Сначала под крыло нас взял друг моего отца – Кристофер, но тетушка Джанин спустя некоторое время отсудила у него право на опеку, его признали фактически недееспособным, после чего я никогда не видела Кристофера. Но это были, как мне казалось, лучшие два года после пропажи родителей. И пока шли судебные тяжбы между лидером Эрудиции и штатным сотрудником научной лаборатории, мне казалось, что на самом-то деле родители прекрасно знали, что мы с Элизой не останемся одни. Хотя я достаточно часто слышала от нее слова о том, что это чертовски подозрительно, что обычному работяге Кристоферу, которого мы увидели в первый раз именно в день, когда пропали мать и отец, удавалось так много времени противостоять Джанин.       Мы попали в дом сестры матери, и не сказать, что нам жилось на самом деле ужасно. Она заботилась о нас, дала сестре кучу перспектив, да что греха таить, именно с подачки Джанин Элиза теперь уважаемый член общества, входящий в Совет фракции. И это в свои двадцать шесть лет. И пусть моя сестра считает, что для тети это всё лишь стратегия по достижению определённой цели, от выделенного места она всё-таки не отказывается. А я провела с Джанин долгие восемь лет, и, не смотря на то, что она отвратительно готовит, она сделала для меня намного больше, чем родители, которые были способны бросить двух дочерей в течение суровой жизни.       Тем не менее, жизнь налаживалась, пусть медленно, но я чувствовала это с каждым мгновением, сердце уже не так сильно болело по родителям, я постепенно забыла ласковые руки матери и такие же, как у Элизы, светло-голубые радужки глаз отца. Да и какую бы маску серьезности и холодности не носила моя сестра, но каждое 25 августа, в день Церемонии выбора, в день её рождения, в день, когда пропали наши родители, я слышу тихие всхлипы сестры, и где-то на психосоматическом уровне явственно чувствую черноту, патокой расползающуюся в моей груди. Я до безумия, до чертиков, до скрежета зубов ненавижу этот день.       Но он вновь наступил.       -Энджи? – я слышу тихий, но ясный голос лидера Отречения – правящей фракции Чикаго. – Энджи, ты в порядке?       И это быстро снимает с меня пелену наваждения. Я медленно киваю и дрожащей рукой беру небольшой серебряный клинок из рук Маркуса Итона. Металл приятно холодит ладонь, и я лишь мечтаю о том, чтобы то же произошло в моей голове, хочу как можно быстрее успокоить навязчивые нервные импульсы, ток крови, бьющийся в висок. Но почему-то сердце начинает предательски сильно биться о ребра, заставляя жадно хватать воздух ртом, чтобы не задохнутся. Я более чем уверена теперь, что выгляжу в глазах окружающих, словно припадочная. Поэтому собираю всю волю в кулак.       Маленький надрез от большого пальца в центр ладони. Чертовски нелепая, по сравнению с головной, боль заставляет меня закусить нижнюю губу, чтобы не проронить ни слова. И я на самом деле хочу сейчас отказаться от выбора, я хочу быть ребенком, за которого всегда всё решает старшая сестра; ребенком, которому можно совершать глупости, ведь их так легко исправить. А что сейчас? Как только капля моей крови упадет в одну из чаш, обратного пути больше не будет, и я навечно застряну в ограниченном мире своих желаний и возможностей.       Пробегаюсь взглядом по пяти правильной формы чашам. Серые камни – символ Отречения, насыщенного серой простотой. Почва – Дружелюбие, которое несет в мир плодородие и сытость. Стекло – Искренность, такая же прозрачная и чистая. Вода – Эрудиция, как отражение самого главного и основного. И горячие угли – символ жизни и риска, без страха проиграть.       Кровь как назло медленно, густой субстанцией стекает с моей ладони, и я зажимаю кулак, чтобы придать ей скорость. И в тот момент, когда я уже готова была остаться в Эрудиции, со своей семьей, что-то сильно щелкает у меня в голове. Я смотрю на смеющихся над чем-то бесстрашных, пытаясь игнорировать навязчивое желание перевести взгляд на трибуну, где сидят эрудиты, и, прежде чем кровь капает в чашу с кристально чистой водой, переношу руку к чаше, что стоит слева от меня, и капля моей густой крови уже через секунду шипит на углях Бесстрашия.       Сквозь пелену, заложившую мои уши, я слышу восторженные крики, исходящие от ниши Бесстрашия - моей новой фракции. Кто-то начал свистеть и улюлюкать, многие повскакивали с мест и с приветливыми лицами стали ожидать, когда я сойду с помоста. Но мои ноги были, будто ватные, я не могла сделать и шагу. Фракция превыше крови. Фракция превыше крови. Это всё, что я могла повторять. Когда лидер Отречения во второй раз спросил, в порядке ли я, я осознала всю необходимость уходить и целенаправленно зашагала к Бесстрашным, которые были рады каждому новому члену их фракции.       Когда я подхожу к трибунам, где сидит полиция нашего города, доблестные защитники Чикаго, меня окружают странноватого вида люди в черных одеждах. У одних - тату, у других - пирсинг во всевозможных местах, третьи разукрасили свои волосы разными цветами, а у некоторых всё это было одновременно и слишком много. Один парень с пирсингом в носу и туннелем в ухе уступил мне своё место, и перед тем, как сесть, я вдруг поймала взгляд сестры.       Я ждала чего угодно, даже того, что она уйдет, хлопнув дверью, что возненавидит меня за то, что оставила её. Ведь она этого не заслуживает. Ведь сейчас поступила с ней не лучше, чем наши родители десять лет назад, именно в этот день. Но когда наши глаза встретились, я больше не чувствовала в ней той сдержанности, на лице Элизы играла радостная улыбка. Вытерев слезинку со щеки, она кивнула мне и, сев на свое место, снова улыбнулась. Я ошарашенно села на место, которое уступил мне парень с туннелем в ухе, и тяжело вздохнула. Что это, черт возьми, было?       Мне пришлось принять решение, что об этом я подумаю в конце дня, сейчас меня заботило только одно: что будет дальше? В смысле, стану ли я хорошим членом фракции Бесстрашия, смогу ли справится с этим, выдержу ли? Кидаю взгляд на сестренку и понимаю: да, выдержу. Ради нее.             Год спустя.       Уйди из моей головы, - практически кричу я, в глубине души надеясь, что никто меня не услышит.       Большими пальцами изо всех сил сжимаю виски, в которые пульсирующим потоком стучится кровь, перемешанная с адреналином. Меня колотит в приступе паники, она заставляет меня забиться в угол и беспомощно вопить, надеясь, что всё это вскоре закончится. Ведь когда-то это должно закончиться! Дрожащие онемевшие пальцы хватаются за воздух перед лицом, я пытаюсь ухватиться за что-нибудь материальное, я хочу почувствовать тяжесть любого предмета, лишь бы не эту пустоту вокруг себя.       «Энджи Оливер. Ты – лишь жалкое подобие война, ты не достойна Бесстрашия. Ты не достойна считаться полноправным членом фракции. Ты – слабая маленькая девчонка!», - снова раскатами грома звучит в моей голове, слова отдаются в каждой клеточке тела.       Пячусь назад, в беспамятстве бродя руками по поверхности бетонного пола, которого не чувствую. Я зацепляюсь лишь за тягучую пустоту, от которой не могу избавиться. Я не могу отделаться от чувства, что кто-то следит за мной, чьё-то незримое присутствие заставляет зажимать рот ладонью. Нет! Я не должна кричать, я Бесстрашная.       «Ты – не Бесстрашная», - твердит мне кто-то в голове.       Голос бьется о черепную коробку изнутри, он вот-вот своими децибелами пробьет огромную зияющую дыру в моем затылке, вырвется наружу и превратится в мой главный страх… И, когда я зажмуриваю глаза и сильнее зарываюсь головой в собственные руки, что-то незримо быстро меняется.       Мне не хватает воздуха. Я чувствую, что каждая клеточка моего тела просит жизненно необходимого ей кислорода. Темная пучина страха и паники заглотила меня в свои темные воды, унося на дно тяжелым камнем. Я понимаю, что иду ко дну. Как в прямом, так и в переносном смысле. Тону… Кровь в головном мозгу пульсирует, толчками бьется в висок, густой тягучей субстанцией обволакивает мою голову. Ледяная вода кажется миллионом стальных клинков, вонзившихся в мою плоть. Я явственно чувствую привкус этого металла у себя во рту, но не могу выплюнуть, понимая, что это последний клочок, который помогает мне жить. Сколько человек может продержаться без кислорода? Минуту? Две? Такое чувство, что я уже целую вечность борюсь со своим телом, которое тягой уносит в темноту глубинных вод. Эти считанные мгновенья, которые еще в моей власти, тянутся невыносимо долго, и я хочу, чтобы всё, наконец, прекратилось. Закончилось навсегда.       Как странно, мне не жаль. Не жаль, что я иду сейчас на дно. Легкие саднит, в груди словно полыхает необъятный и несокрушимый пожар, уносящий за собой лишь мимолётные мгновенья счастья, которые мне довелось когда-то пережить. В этом огне сгорает моё прошлое.       Я борюсь до последнего, я бьюсь руками и ногами, пытаюсь вытолкать своё тело на поверхность, но не могу с ним совладать. Ноги онемели, резкая боль при нелепо легком движении ноющим зудом отдается где-то в груди. А всё, что крутилось у меня в голове – испуганные глаза моей сестры. Голубые, прозрачные, отцовские. Интересно, ждет ли меня кто-то там, за гранью, перед которой я стою? Покажет ли верный путь, по которому я буду должна следовать дальше? Или я просто ступлю в темноту, которая поглотит меня и обвернет в одеяло черной боли и отчаянья? Но я знаю, что мне не нужен ответ… Иногда лучше уходить, не зная, что ждет тебя за очередным поворотом.       И когда я принимаю то, что уже произошло, как должное, когда перестаю бороться с водой и просто позволяю течению нести меня в свои пучины, когда пускаю в свои легкие соленую морскую воду, что-то резко дергает меня назад, тянет наверх, захватив в кольцо крепкой хватки. Это выбивает из меня последний воздух, и яркая вспышка света бьет в глаза даже через закрытые веки.       Я кричу. Кричу, что есть силы, шаря руками перед собой, и, наконец, натыкаюсь на так необходимое мне твердое осязаемое тело, судорожно уцепляюсь за него ледяными пальцами, лишь бы ощутить, что всё это на самом деле, что это тело передо мной – реально, что я нахожусь в реальности.       -Тихо, всё, тихо, - слышу голос, бархатный и знакомый, который я не перестаю сравнивать с догорающим летним костром. – Спокойно, ты в безопасности. Это всего лишь моделирование, Энджи. Ты же это понимаешь? Понимаешь?       Фор держит меня за плечи и резко встряхивает, приводя в себя. Я безумно хлопаю глазами, пытаясь привыкнуть к новой обстановке. Белые плиточные стены, кафельный пол, свисающая с потолка одинокая лампа. Это одна из комнат Бесстрашия, укомплектованная для моделирования – новой экспериментальной технологии Эрудитов.       В голову прокрадывается мысль: я – подопытная крыса, на которой ставят опыты. Джанин просила меня хранить всё это в секрете, не доверять даже самым близким друзьям, потому что от этой секретной сыворотки зависит будущее человечества. Она говорила, что только мне может поручить такое сложное задание – проверку нового устройства, уверяла меня, что оно полностью безопасно. И я поверила. Да и как не поверить, если Джанин – это тот человек, который так долго заботился обо мне и моей сестре? Именно она помогла мне в Бесстрашии. Я на самом деле думала, что справлюсь со всем сама, но именно по просьбе Джанин за мной приглядывал Макс – лидер Бесстрашия. Да, я благодарна ему за всё, он дал мне кров, помог с инициацией, но что-то тревожит меня в последнее время. На душе скребется кошка, будто пытается достучаться до меня, до моего сознания, но я никак не могу понять – в каком направлении мне двигаться, чтобы её понять.       Со временем я редко стала вспоминать свою прежнюю жизнь, она уж слишком контрастировала с тем, что я в итоге получила. Но я ни разу не пожалела о своём выборе, как сложно бы мне ни было, как бы сильно ни хотелось плакать, как бы тело и душа ни рвались домой. А первое время рыдать хотелось очень сильно, хотелось вновь оказаться в теплых объятьях сестры, на уроках в школе, но не на этой арене гладиаторов. Я и не думала, что смогу привыкнуть к вечно блеклому свету ламп, холоду каменных стен и людей вокруг. Но со временем это перестало быть чем-то ужасным, здесь я нашла своих друзей, настоящих, которые на самом деле готовы были пойти за тобой, что бы ты ни сделала. Но самым близким человеком для меня здесь стал Фор, парень, который инициировался на два года раньше, чем я, человек, который стал моим куратором и помощником в период инициирования.       С воспоминаниями я не заметила, как мой Фор отошел к рабочему столу. Тяжело вздыхаю, пытаясь успокоиться, но это получается не так хорошо, как хотелось бы. Да и Фор напряжен, вся его вытянутая в струнку фигура напоминает робота. Понятно, что он пытается скрыть возмущение и недовольство, пускай и безуспешно.       -Слушай, я не ставлю под сомнение лидерство Макса, он работает на твою тётю, но то, что они просят от тебя – слишком, ты же и сама это понимаешь, - Фор нервно собирает ампулы с оставшейся сывороткой в переносную камеру.       -Я сама подписалась на это, не волнуйся, - улыбаюсь, а в ответ получаю хмурый взгляд. – Джанин знает, что делает. И если она сказала, что это безопасно, то я верю ей.       Фор нелепо громко фыркает, как делает это в любой раздражающей его ситуации, а я медленно встаю с кушетки, стремясь поскорее отогнать тяжелые воспоминания. Радует лишь то, что никто, кроме Фора, не видел моей слабости, а уж этому человеку я доверяю, как себе. Доверяю, поэтому Макс и приставил его ко мне. Разминаю затекшую за время моделирования шею и играючи бью друга кулачком в плечо, за что тут же получаю легкую отдачу.       -Ты – веришь, а я – не особо, - снова хмуриться друг, так, что сомкнутые брови откладывает тень на глубоко посаженные глаза. – Что это за моделирование, вообще? Джанин объясняла тебе? Макс мне про это ни слова не сказал, лишь отдал приказ. Просто то, как ты бьёшься во время этого… я не уверен, как его правильно стоит назвать. Этого процесса. Не похоже, что ты в порядке.       -Я в порядке, правда, - пытаюсь заверить его я.       Но, видимо, получается не очень хорошо, потому что Фор скрещивает руки на груди и неодобрительно качает головой. Он хороший парень, но волноваться не к чему, Джанин бы никогда не подвергла меня опасности, и я это прекрасно знаю. Но я понимаю состояние Фора, всю инициацию он помогал мне, просто своими руками слепил нового члена фракции, и прикипела к нему, как будто мы – брат и сестра. Во всяком случае, не кровным, но всё-таки братом, Фор для меня стал.       -Почему ты? Есть гораздо более опытные Бесстрашные, - всё еще на эмоциях ворчит он, а я делаю вид, что обиделась. – Не дуйся, я не то имел в виду. Просто еще месяца не прошло с твоей инициации, а тебя уже впрягают в какой-то проект. Не чувствуешь, что что-то не так?       Улыбаюсь во все тридцать два и бегло чмокаю друга в щеку.       -Ты – параноик, Фор. Постоянно ищешь в чем-то подвох. Вот увидишь, это моделирование пойдет всем на пользу. Макс не стал бы привозить в Бесстрашие то, что может навредить фракции. Он же наш лидер.       Друг пожимает плечами и отмахивается от меня, прекрасно понимаю, что со мной бесполезно даже начинать какой-либо спор, шансы, что мне что-то докажешь, маловероятны. Я беру со стола карту результатов очередного теста, которую сама лично каждый раз отношу Максу, и, попрощавшись с Фором, выныриваю за тяжелую железную дверь.       -Так что, я выбрал патрулирование, - вносит свою лепту в разговор Луис, один из переходников, которые были в моём потоке инициируемых. – Может, многие и считают эту работу неблагодарной и грязной, но уж лучше там, чем постоянно торчать в Яме.       -Чем тебе Яма не угодила? – спрашиваю я, медленно вдувая воздух в трубочку, отчего в соке, который я купила, образуется эффект кипения.       Фор усмехается надо мной, пытаясь с противоположного конца стола попасть в мой стакан гнилой виноградиной. Я неодобрительно на него поглядываю, но всё же не нахожу в себе силы возникать, вспоминая наш сегодняшний разговор. Пусть он и из переходников, но еще ни разу этого человека не подводила интуиция, поэтому, когда я вышла из лаборатории, так и не пришла к окончательному выводу о происходящем.       -Скучно тут, - заявляет Луис, указывая на нас с Фором. – Посмотрите на себя! Как дети малые.       Со стороны барной стойки к нам подходит Мерик – девушка Луиса. Разместившись между парнями, она улыбается мне и, чмокнув Луиса в нос, смеётся. Нам с Фором ничего не остаётся, как обменяться многозначительными взглядами и продолжить страдать фигнёй.       Фор – единственный из нашей компании, кто не из нашего потока. И ребятам изначально казалось это на самом деле подозрительно. Но Фор сделал слишком многое для нас, что ребята смирились с его положением. Да и это полезно – вести дружбу с инструктором, который в любой непонятной ситуации может прикрыть твой зад.       Эти двое – Луис и Мерик – просто идеально подходят друг другу, уже с момента, как они встретились, всем всё стало понятно. Луис перешёл в Бесстрашие из Дружелюбия и, как мне всегда подсказывало чутьё, он не перестал таковым быть, часто в его характере проскакивали черты земледельцев. Наверное, ему было сложнее всего добиваться успеха, многие не воспринимали его всерьез, смеялись, что доброта когда-нибудь сыграет с ним злую шутку, но парень так и не отказался от того, что нёс с собой по жизни – от чистой и юной души. Мерик же – это полная противоположность Луиса, она родилась и выросла среди Бесстрашных, и для нее было гораздо проще выживать в тяжелых «походных» условиях, которым нас подвергали лидеры и инструкторы. Но, тем не менее, у этой пары было будущее.       -О чем болтаете? – спросила Мерик в своей немного резкой манере, но всё уже давно привыкли, что грубые нотки её голоса являются лишь побочным эффектом воспитания.       Фор погрузился в свои мысли, тараня взглядом толпу разбушевавшихся Бесстрашных, и я невольно проследила за его взглядом. Ледяной и колючий холодок мимолетно лизнул меня по лицу, и только тогда я поняла смену настроения своего друга. Среди шумевших и крушивших бар бесстрашных я выцепила широкую фигуру молодого парня. Фор испепелял взглядом Эрика – своего соперника во время инициации, нашего самого молодого лидера фракции. По рассказам Фора, парни боролись за первое место каждую тренировку и каждый бой. И кто-то сверх нашего понимания не позволил выиграл тому, кто не умеет играть по правилам. Первое место досталось Фору. Позже ему сразу же предложили место лидера, но он отказался, причины этого не знаю даже я. И поэтому именно Эрик стал самым молодым из командиров. Но это не заставит меня уважать его.       -Ой, да ладно тебе, крутой-парень-не-прощающий-обид! – кажется, Мерик тоже догадалась, на кого смотрит Фор. – Мы-то знаем, что ты – лучший. Пусть он там себе выпендривается дальше, этот Эрик.       -Его победы – лишь лживый обман, - рычит парень, снова возвращаясь мыслями к нам. – Он не достоин этого лидерства.       Я уже собираюсь встрять в разговор и перевести тему, когда Луис поднимает свои глаза на Фора и слишком тихо для окружающих, но достаточно четко для нас, говорит:       -Так почему от лидерства отказался ты? Занял первое место в турнирной таблице, и теперь возишься с неофитами. Не дурак ли?       На лице Фора заходили желваки, ничего хорошего не предвещающие. Переглянувшись с Мерик, мы обе поняли, что пора разруливать ситуацию, всё происходящее принимает ненужный для нас оборот.       -У меня были на то причины, - Фор сжимает кулаки и слегка приподнимается со стула, собираясь то ли уйти вообще, то ли ударить Луиса.       Со звоном ставлю стакан из-под сока на металлическую поверхность стола, и этот звук заставляет всех перевести внимание на меня. Луис тяжело выдыхает, и для полной безопасности Мерик крепко сжимает его руку, а Фор тяжело оседает на стул, откинув голову назад. Из стакана расплескался весь сок, я резво хватаю салфетку и легко промокаю напиток с металлической поверхности. Фор, Мерик и Луис неотрывно следят за каждым моим движением, даже не шелохнутся, поэтому я не выдерживаю.       -Я хочу в спец. группу, - выдаю я, немного отходя от прошлой нашей темы.       Три пары глаз уставились на меня, как на сумасшедшую. Фор смотрит, будто я убила человека, Мерик – словно я тяжело больна, а во взгляде Луиса читается если не восторг, то точно уважение моего выбора.       -Прикалываешься? – я даже не узнаю голос лучшей подруги, до того сильно в нем звучат нотки возмущения.       Коротко киваю и опускаю взгляд на столешницу, покрытую царапинами и въевшимися в металл пятнами. Легкая музыка играет как-то очень отдаленно, и я слегка улыбаюсь, потому что ситуация кажется мне призабавной. Фор хмурит свои темные брови, но даже не смотрит на меня, будто я сказала что-то глупое, то, что граничит с абсурдом, поэтому даже не подлежит к рассмотрению. Он уже давно поставил на этой моей идее клеймо «Брак». Первый раз я сказала ему, что хочу служить в секретном отряде, когда мы только познакомились – в поезде, везущем нас в Бесстрашие в День Церемонии Выбора. Скрываю улыбку, вспомнив тот день, который стал опорной точкой для моей новой жизни, как странно, что у жизни есть такая функция – очень быстро меняться. Тогда, взмыленный от бега и лазания по металлическому каркасу моста, Фор принял всё это очень просто, он и понятия не имел, что это значит – специальный секретный отряд Бесстрашия. ССОБ. Я же была наслышана о нем сполна от парня, который перешел в Эрудицию из Бесстрашия годом ранее.       Для меня это ни желание выделиться, ни попытка что-то доказать, а жгучая потребность стать тем, кем я хочу стать. Настоящей бесстрашной, без страха и упрека.       Луис сидит с открытым ртом, бесцеремонно глядя прямо мне в лицо, пока его девушка изо всех сил пытается сдержаться от того, чтобы возмущенно закричать на меня.       -А что в этом такого? – говорит Луис, переводя взгляд с меня на Мерик. – Вполне хорошая мечта для бесстрашного. И, вообще, Энджи заняла третье место в турнирной таблице, а для девчонки, к тому же переходника, это – просто практически невозможно.       Мерик снова возмущенно пыхтит, и я мысленно пытаюсь представить её в виде злобного огнедышащего дракона, подобного тому, что изображен на моей лопатке. Кашляю, чтобы не выдать своё внезапное веселье.       -Ты идиот? – звучит больше как утверждение, чем вопрос, и Мерик без раздумий отстегивает своему парню подзатыльник. – Невозможно – это девчонке после инициации выжить в спец. группе.       -Сама ты идиот, - фыркает на нее Луис, раздраженно дернув бровями, его ноздри просто раздуваются от негодования. – Разве она не достойна того, чтобы доказать всем, что девчонка сможет добиться чего-то большего, чем работать в тату-салоне, куда, к слову, ты и намылилась.       -И чем тебе тату-салон не нравится? – рычит Мерик, скрестив руки на груди. – Туда ходят все бесстрашные без исключения, в отличие от этой кучки людей, которая непонятно чем занимается.       Смотрю на Фора, у которого на лице написано: «Это ты во всём виновата, Энджи». Вообще, этот человек – ходячая совесть, мой личный сверчок Джимини. По его виду я всегда могу понять, правильно ли поступаю и, похоже, что сейчас я действительно не права. Вернее, даже не так. Если я не прекращу эту тему, то Луис и Мерик точно поругаются, и это будет только моя вина.       -То есть, по-твоему, я настолько жалка? – рычит на Луиса девушка, и я прикрываю веки, чтобы собраться с мыслями.       Ну как мне объяснить моим друзьям, что мне это действительно очень важно? А еще более весомый вопрос: как мне донести всё это до Фора?       -Отойдем ненадолго? – гремит его голос, когда я уже хочу встрять в разговор ссорящейся парочки.       Коротко киваю и со скрежетом металлической ножки о каменный пол отодвигаю стул подальше от себя. Фор тоже встаёт со своего места, и это движение привлекает внимание Мерик.       -Вы куда? – задаёт вопрос Луис, но я ясно понимаю, что и в голове моей подруги звучит что-то подобное. Мысли у этих двоих зачастую сходятся.       Фор кивает на выход из бара, который оккупировали Эрик и его дружки, и что-то в животе сжимается, до того я не хочу встретиться с этим человеком. Уж лучше пусть я сто раз выслушаю критику моих друзей, чем хоть на секунду встречусь с ним взглядом. Опускаю глаза, чтобы не смотреть вообще ни на кого, а в голове рождается желание просто побыть одной.       -Нам с Энджи нужно поговорить, - Фор смотрит на меня, и я тяжело вздыхаю. Опекает меня, словно я его сестренка, которая совершенно ничего не сможет сделать без его помощи. А смогла! Добилась хорошего места в инициации, но, видимо, эта мысль так ему претит, что он готов сделать и сказать что угодно, лишь бы не допустить моего сознательного выбора. Не знаю, что это – чрезмерная опека или мания меня защитить, но я готова сделать всё, что угодно, чтобы от нее избавится.       -Проблемы в раю? – спрашивает Мерик, переводя взгляд то на меня, то на Фора, но никак не на своего парня, сидящего по ее правую руку.       -Никаких проблем, - улыбаюсь я, хотя к горлу подступил комок обиды. Если уж мои друзья не верят в меня, что же должна делать я? Идти к своей цели напролом в одиночку – подобное может привести к ужасным последствиям. Да и в любом случае каждому нужна поддержка тех людей, которых готов поддерживать ты сам. И вот, когда эти самые люди говорят, что ты не справишься, что ты слишком слаб для этого, руки опускаются. И это самое жестокое, что может сделать человек, которого называют другом.       Показать то, что мне больно – значит показать, что я слаба. На это я не готова, поэтому, гордо сцепив зубы, прощаюсь с Луисом, игнорируя Фора и Мерик, пытающихся до меня достучаться своими монологами о здравом смысле, и быстрым шагом направляюсь к выходу. Что-то сильно сжимается в груди, давит с такой силой, что, кажется, даже земля готова уйти у меня из-под ног. Всё это – всё, что свалилось мне на голову с той отправной точки – пропажи родителей, настолько угнетает, что сил сражаться за свою правду уже нет. Но при этом каждый раз, когда я хотела сдаться, я шла в одно единственное место, к одному единственному человеку. И тогда мысль о том, чтобы отступить и оставить попытки стремиться к цели, отступали на задний план, а в душе загорался огонь – теплый и самый приятный из всех, что я могла ощутить. Огонь любви.       -Ты куда? – доносится из-за спины голос Фора, перебиваемый гоготом подвыпивших бесстрашных, засевших этой ночью в клубе, и я зажмуриваю глаза.       Фор – этот тот единственный человек, которому я доверяю больше всего на свете, который знает обо мне практически всё, но при этом я не знаю ничего о нем. И только сейчас эта мысль прокралась мне в голову, сжимая головной мозг металлическими тисками. Если Луис и Мерик были для меня друзьями, но при этом я никогда не подпускала их к себе на более близкое расстояние, чем сейчас, выстроив между нами небольшую стену, то Фора я пустила слишком глубоко в свою душу, позволила ему стать частью меня. Может быть, отчасти именно поэтому я чувствую к нему симпатию, которую ошибочно (а, возможно, вполне даже не ошибочно) считаю влюбленностью.       И это сводит меня с ума. Я не знаю, что в таких случаях делают девчонки. У меня никогда не было матери, чтобы спросить об этом, во всяком случае, когда она была в моей жизни, я была еще не в том возрасте, чтобы задавать ей подобные вопросы. А когда настало время спрашивать, её уже не было рядом, как не было рядом и отца. А спрашивать Элизу для меня было не меньшим подвигом, чем в день Церемонии выбора занести руку над чашей с горячими углями. Иногда я хотела спросить об этом Мерик, но вовремя останавливала себя, представив и разыграв в своём воображении все возможные исходы моих нелепых расспросов. Узнай Фор об этой глупости, и что было бы тогда? Возможно, да, он мог отозваться взаимностью. А что, если нет? Терять дружбу из-за глупых гормонов я не собиралась.       В тот вечер я так и не обернулась своим друзьям, а спокойно вышла из бара, в котором мы сидели, и тихо, без происшествий вернулась домой. Хотя это место очень сложно было назвать домом. В любом случае, вскоре вернутся девчонки, мои соседки, ведь так гораздо проще арендовать небольшую квартиру-студию, и побыть в тишине мне в любом случае не удастся. Поэтому я, захватив теплую куртку, которую, как мне показалось только сегодня, давно пора сдать в чистку, отправилась в место, где я всегда могла побыть одна.