4-ый раз

– Нет, ты не можешь, ты не можешь, не можешь, не можешь, – отчаянно шепчет Юнги, вскидывая руки вперед, желая оттолкнуть Чонгука, но пальцы – чересчур бледные и тонкие, с покрасневшими костяшками – лишь остервенело сжимают тёмную ткань. – Не можешь, не можешь, – бездумно повторяет Мин, не решаясь поднять глаза и посмотреть на Гука. Юнги лишь как-то обреченно – надломлено – утыкается лбом куда-то в ключицы и смотрит на серый пол. Чонгук прижимает к себе сильно – безвыходно – носом зарывается в высветленные пряди и тяжело дышит. Юнги слышит громкие – слишком быстрые – удары чужого сердца, глотает слёзы и жмурится до смерти. И до него доносится: – Могу, Юнги, – куда-то в макушку, едва тихо, но непоколебимо твёрдо – упёрто – шепчет Гук. А потом руками обхватывает еще крепче – дико почти – и выдыхает ещё увереннее и неоспоримее: – Я ни за что не оставлю тебя одного. Я ни за что не останусь здесь один. Мин Юнги, - Гук отстраняется только для того, чтобы взять в ладони худое, перекошенное болью – страхом – лицо Юнги и сказать: – Я никогда не брошу тебя. Юнги смотрит снизу вверх в чёрные дыры, давится воздухом, чуть ли не плачет – кричит от ужаса – а потом как-то рвано переносит руки – ледяные – на шею Чона и притягивает того к себе. Они целуются жадно, обреченно, будто бы в последний раз. Они стараются не думать, что этот раз действительно может стать последним.

***

– Нет, нет, нет, нет, – как заведенный шепчет Юнги, тонкими пальцами комкая клочок белой бумаги с аккуратным чёрным шрифтом и серой фотографией Чонгука. – Они не могут, ты не можешь… Нет, нет, нет. Чонгук лишь опять подходит и опять обнимает, покрывает короткими поцелуями всё лицо, губами убирая горячие – солённые, как море, – слёзы. Держит крепко, что невольно веришь – не отпустит. Но проблема именно в том, что отпустить придётся. Юнги сжимает зубы в порыве злости – это лучше, чем если бы от боли разорвалось сердце – дышит через раз, позволяет утянуть себя в горячие – сквозящие страхом – объятия. Юнги мнёт клочок бумаги, что разрушил абсолютно всё – что-то, что намного важнее жизни – Юнги ногтями впивается в ладони, оставляя на коже рваные полумесяцы. У Юнги всё внутри сжимается – ему страшно – а живот скручивает от эмоций и хочется блевать. Но на самом деле хочется лишь остаться с Чонгуком. И одна из этих вещей точно невыполнима. – Я вернусь, – Чонгук пытается звучать уверенно, но у него не выходит, ведь самому страшно до ужаса и до противного кома в пересохшем горле. Но у него в руках Юнги – такой хрупкий, маленький, холодный, стеклянный и его – что Чонгук просто не может не вернуться к нему. – Если не вернёшься, я тебя убью, – Юнги не думает, что звучит абсурдно. Юнги думает, что теперь не знает, что делать. Думает, что мечтал просыпаться каждый день – каждый – в одной постели с Чонгуком. Думает, что мечтал съездить с ним куда-нибудь дальше Пусана. Думает, что теперь Чонгук окажется от него намного дальше, чем этот же чёртов Пусан. И это намного страшнее. – Если ты вздумаешь рыдать по ночам и писать сопливые письма, то я подумаю, что ты свихнулся, – горько усмехается Чонгук, вновь целуя любимое лицо – любимого Юнги – и пытается не умереть прямо сейчас. – Мужики не плачут, – улыбается так надломлено и хрипит от рыданий Юнги. А потом позволяет губам накрыть дрожащие и мокрые ресницы. И пытается не умереть прямо сейчас.

***

Юнги беспокойно стучит пальцами по столу, кусает губы и думает, что ожидание и неизвестность – худшее, что с ним происходит. В его голове миллион и одно «а если…», во взгляде – океан страхов, а впереди – однообразные дни за станками. Юнги не хочет этого. Юнги встает в шесть тридцать утра. Получает какую-то грязно-жёлтую муть – кашу – и стакан непонятной жидкости. Лениво кивает в знак приветствия окружающим. В семь уже сидит и пальцами – в мозолях, мелких ранках и с постоянной судорогой от переработки – перебирает мелкие детали, собирая автоматы. Юнги не хочет этого. Юнги ненавидит своё худощавое тело с недобором веса, из-за которого его отправили в тыл на заводы. Юнги ненавидит свой врождённые талант к починке и сборке вещей, что теперь он целыми днями при тусклом свете – глаза болят, а зрение садится всё больше – сидит и создаёт то, при помощи чего убивают. Юнги ненавидит год своего рождения, попавший в годы обязательного призыва в армию. Юнги ненавидит Чонгука, который из-за Мина пошёл добровольцем. Юнги ненавидит Чонгука, который слишком сильный и ловкий, что его отправили на фронт. Юнги не хочет этого. Юнги целыми днями пожирает изнутри неизвестность, а вера – которой изначально не было – не может перебить навязчивые мысли. Юнги хочет сидеть рядом с Чонгуком, тонуть в горячих – родных – объятиях и быть счастливым. Юнги просыпается в шесть тридцать утра и проживает еще один день, отгоняя ужасающую мысль: «Юнги надеется, что если Чонгук умрёт, то он об этом узнает и узнает, где его могила. И что если Чонгук умрёт, его тело опознают и ему пришлют известие о смерти, а не бездушно закопают в братской могиле» Юнги плохо от этого. Юнги признаёт это за реальность.

***

Чонгук никогда не думал, что будет радоваться прошедшей насквозь пуле в бедре, но ему дают отпуск в три месяца. И Чон срывается в другой конец страны, упорно бинтами перематывая безобразный шрам – на войне важно спасти, а не избежать изуродования тела – и так же упорно хромая на левую ногу. Чонгук хочет к Юнги. И Чонгук старается убедить себя, что в тылу не стреляют. Что им не сообщали о захвате врагами их заводов и это значит, что Юнги в порядке. Чонгук пытается поверить, что с Юнги всё хорошо, что Юнги не перевели, что Юнги ждёт его. Чонгук сжимает в руках бумажку с названием места, куда определили Мина. Чонгук едет туда, всё так же упорно хромая на левую ногу и стараясь не думать о том, что Юнги мог не дождаться его возвращения. И дело будет вовсе не в измене.

***

Юнги рыдает навзрыд, утирает ладонями чужие слёзы и улыбается так глупо – дёсны видны, и это очень нравится Чонгуку – губами мокро и рвано – задыхаясь и жадно – мажет по чужому лицу. И тонет, тонет, тонет в этих руках. Юнги легко приподнимают – Гук старается не думать, что Мин слишком сильно похудел – и Юнги смотрит теперь сверху вниз и пальцами гладит острые скулы, подушечками пальцев мягко проводя по мелким царапинам. Юнги надломлено и хрипло смеется, продолжает целовать, и это так безумно. Так по-настоящему и так правильно. А Чонгук держит – Юнги замечает дрожь в левой ноге и требует опустить себя на пол. Юнги также требует полный рассказ о том, как Гук получил ранение и как вследствие этого получил отпуск. Чонгук опускает тысячу и одну деталь, тысячу и одну смерть, тысячу и одну свою эмоцию. Но Юнги всё видит в глазах и лишь молчит, успокаивающе и нежно – трепетно – пальцами оглаживая левое бедро. И шутит совсем неуместно о том, что они больше не будут трахаться стоя. Чонгук совсем не к месту смеётся, переплетает пальцы и целует, целует, целует. Они надеются, что три месяца будут длиться так же долго, как и одиннадцать месяцев болезненного ожидания.

***

Юнги верит, что Чонгук обязательно вернётся. Юнги даже не думает – выиграют они эту войну или нет. Юнги просто знает, что Чонгук вернётся. Потому что именно так и бывает. Потому что именно так и правильно. Потому что именно так и может быть. Юнги собирает уже двигатели для танков, помогает инженерам с конструированием новых моделей и ждёт. И любит, и любит, и любит.

***

Чонгук просыпается с криками, рыдает болезненно и руками отбивается непонятно от чего. Чонгук дрожит, в глазах – ужас, на лице – страх, на спине – море шрамов. Чонгук беспорядочно шарит руками, находит пистолет и наводит куда-то вперед. Чонгук не слышит плача Юнги, его надломленное «ты в безопасности, Гукки». Чонгук видит тысячу и одну смерть. Чонгук видит тысячу и один взрыв. Чонгук слышит тысячу и один крик. Чонгук тысячу и один раз ощущает остановившийся пульс у чужих тел. Чонгук потеряно смотрит на Юнги, когда его отпускает прошлое – настоящее – и рыдает ещё больше, утыкается в худое плечо – чувствует кости и ужасается – плачет сломлено и бездумно шепчет обрывки историй. Юнги лишь проводит по спине успокаивающе и любовно – старается не задевать грубые шрамы – мокро мажет губами за ухом, а пальцами иногда оглаживая затылок – выбритый. Чонгуку страшно. Чонгуку больно. Юнги отвратительно от мысли, что он никак не может помочь Чону. Юнги ужасно от мысли, что Чонгуку в тысячу и один раз хуже, чем ему. Юнги дышать нечем от ощущения собственной никчемности. Юнги думал, что неизвестность – самое страшное. Юнги думает, что беспомощность в разы гаже.

***

Юнги в третий раз провожает Чонгука на фронт, а сам собирает уже самолёты-беспилотники и боится, боится, боится не встретить Чона в четвёртый раз. Юнги упорно ждёт, упорно встаёт в пять утра, а засыпает в пол двенадцатого. Краем глаза замечает торчащие кости, сгорбленные плечи, дрожащие руки. Думает, что это неправильно. Думает, что Чонгуку хуже. И боится, боится, боится за Чонгука. Боится того, что с ним может сделать – уже сделала – война. Юнги упорно слушает новости – с перебоями и временами полной потерей сигнала – проверяет все отправленные ему письма, теряется в датах. И ждёт, ждёт, ждёт. Юнги любит Чонгука. Чонгук умирает на войне.