Нарисуй меня, пожалуйста...

      Вот почему в этой жизни всё так сложно? Вот что Антон делает такого, что проблемы липнут к нему сами? Он просто живёт! Он даже за последний месяц начал радоваться всему, что происходит вокруг. У юноши наконец-то, за долгие одиннадцать лет надоедающей учёбы, появились друзья, которых интересует, как у того дела, как он себя чувствует, не ударился ли, не поцарапался ли, за что Антон им очень благодарен. Каждый ответ «Не очень» на вопрос как у него дела, сопровождалось набором слов «В смысле? Что случилось? Что-то болит? Какие-то проблемы?», на он лишь, усмехаясь, закатывал глаза, отбивая тему банальным «Не выспался». И ему верили. Он был счастлив, что у него есть такие друзья, которые беспокоятся за него, которые способны навалять ему же, за то, что курит за школой. Новая школа стала настоящей находкой, где его друзья играли роль сокровища. Но были времена, когда парня доводила подобная забота, и он просто, махнув на это рукой, продолжал делать то, что ему хочется. До тех пор, пока мама не остановит его… Ей он тоже благодарен всей душой. Единственный, по настоящему родной и любимый человек, способный одной улыбкой, одним взглядом своих карих глаз развеять грусть. «Мама» — четыре буквы, но столько смысла. Столько любви, столько заботы и внимания, подаренные за всю прожитую жизнь, а именно за восемнадцать лет…       Настало время, когда ни мама, ни друзья не могут ему помочь… Он влюблён! Это отрицать бессмысленно! Чёрт, он правда влюблён! Влюблён в голубые глаза, прямой нос, тёмные волосы, улыбку и, конечно, в обладателя всего этого. Но обладатель этих черт не берёт трубку третий день, не отвечает в социальных сетях, не отвечает на смс и даже к домофону не подходит. Подходит его мама: — Да? — раздавался женский голос. — Арсения можно? — немного растерянно отвечал Антон. — Арсения? — переспросила женщина, — А. Эм… Ну… Его нет дома. Будет после десяти вечера…       И Антон ждал. Ждал эти долбанные десять вечера, затем ждал ещё хотя бы пол часа, чтобы наконец-то позвонить. Но трубку вновь не брали. От этого внутри всё сжималось. Чем чаще Антон заглядывал в журнал исходящих вызовов, тем больнее становилось. Глаза почему-то щипало, но юноша не сразу понял почему. Ответ на этот вопрос дали влажные дорожки на щеках. Ком в горле встал, и Антон даже вдохнуть не может, не то что сглотнуть, будто он что-то, не дающее прохода воздуху. Сейчас никто не мог ему помочь… Парень остался наедине со своими эмоциями. Один. И рассказать некому: Дима уехал на два дня и тоже ни трубку не берёт, ни в ВК не отвечает, Саше он сказать не мог, так как боялся её реакции на всё это, Серёжа был гомофобом, и он точно будет против, а то и вообще общаться перестанет. Разве что Катя с Машей… Но они тоже не в сети… А звонить не хотелось… «Спасибо, Арсений», — проговорил у себя в голове Антон, и по его щекам снова потекли слёзы. Ему не оставалось ничего делать, как заткнуть рвущиеся наружу вопли подушкой, давая всем слезам впитаться в простыню и одеяло.       Ну и что, что в основном плачут только девушки? Зато ни одна девушка не испытывает столько эмоций, сколько сейчас испытывает парень. Он профукал идеала… А он ли вообще профукал?

***

Больно, знаешь ли, принять не желанное, Осознавать, что не нужен ты людям, У которых о тебе мненье обманное И в миг не считаешь больше их чудом… Из-за любви у тебя подсознание туманное, Ты веришь этим лицемерным паскудам! Терзает недоумение тебя постоянное, Что рад был когда-то совместным минутам…

***

      Третий день Антон, кроме школы, никуда не выходил и надеялся хоть там встретить Арсения и поговорить с ним, но, как на зло, у них часто были уроки, где класс делится на две группы — английский и немецкий, например — и поговорить с ним было не реально, тем более брюнет уходил после третьего урока, не объясняя никому причину. «Да что с ним такое? Почему он игнорит меня?», — ответа на этот вопрос, естественно, не было, ведь юноша не осмелился задать его в слух, тем более кому нужны его проблемы? — Шаст, что стряслось? — Дима будто чуял, что Антону плохо. Или это так заметно? Позов сел за одну парту с Шастуном, чтобы тому было проще рассказать, но юноша молчал, как рыба. Хватало того, что он добивал себя мыслями об этом, а на то, чтобы сказать об этом вслух, ему нужно либо выпить огромное количество успокоительного, либо сильно подбухнуть, но ни то, ни то не подходило… — Я ведь заставлю тебя рассказать, хочешь ты этого или нет. Тебе легче будет, поверь.       Друг слегка пихнул Антона локтем в плечо и невинно улыбнулся, полностью, как только можно, располагая к себе добротой и надёжностью. Антон устало вздохнул, но всё же, собрав весь хлам в голове, решил выложить всё как есть: — С Арсением поругались, походу, — юноша только начал, а глаза очкастика уже расширились от удивления, мол, когда успели, — самое главное — я не знаю причину ссоры. Он просто который день всячески игнорирует меня, делая вид, что я никто и не существую для него. Вот я не знаю, что мне делать… Я писал ему, звонил по телефону, по ваттсапу, по скайпу, во ВКонтакте писал… — И что, ноль реакции? — перебила его Катя, неожиданно встрявшая в разговор и, видимо, уловившая суть анонимного (нет) собрания. — Да я даже к нему домой ходил, в домофон звонил! — юноша для правдоподобности аж руки вверх вскинул. — Но отвечала какая-то девушка или женщина. Мама видимо…       Повисла небольшая тишина, которая довольно-таки сильно напрягала. Первой неловкость нарушила Катя: — Тош, он с родителями 3 года уже как не живёт. Поругался сильно, из-за его, мягко говоря, не той ориентации, которая требуется, — снова напряжённое молчание. — Родители остались в Омске, а сам Попов поднакопил денег и переехал сюда. — То есть там у него на квартире какая-то левая баба? — дошло до Антона, и его снова начало переполнять эмоциями: обида, злость, растерянность, тоска, даже, пожалуй ненависть. — О’кей. Спасибо, друзья.       Антон резко схватил рюкзак, мирно стоящий на полу и направился к выходу из класса, не реагируя даже на «Шастун, ты куда? А ну-ка сядь на место» Павла Алексеевича. «Начхать, контрольная завтра, сегодня прогуливаться никто не запрещал», — пробормотал юноша и скрылся за дверью класса, спустя тридцать секунд за дверью выхода из школы, а за тем и вовсе за воротами учебного заведения.       Через минут пятнадцать Антон уже был на месте, а конкретно у подъезда Попова. Благо, что соседи повелись на развод про «соседа, который ключи забыл» и открыли дверь. Быстрым шагом преодолев два этажа, юноша уже оказался на лестничной клетке, возле нужной двери и нажал на звонок. И пошли секунды отсчёта. 1… 2… 3… 4… 5…       Щелчок. Замок повернули. Дверь распахнулась, и на пороге стоял Арсений в белом халате, но с широко раскрытыми от удивления глазами, брюнет поспешил закрыть дверь обратно, и было четно, ведь преградой послужила нога светловолосого парня. — Я слушаю тебя, — лишь сказал Шастун, от чего Попов удивился ещё больше. — Что, прости? — Я говорю, что слушаю тебя, — без единого стеснения повторил Антон, направив на собеседника строгий и требующий объяснений взгляд, — слушаю твой удивительный рассказ о том, почему ты меня игнорируешь. — Антон, — краткие и такие бесячие фразочки. — Что Антон?! Ты меня игнорируешь третий день: не пишешь, не звонишь, а если я пишу и звоню, то не отвечаешь! — прикрикнул светловолосый так, что эхо от его слов разнеслось, примерно, этажам по четырём. — Это как понимать, Арс?! У тебя кто-то есть?       В этот момент оба замолчали: Арсений — потому, что не знал, как объяснить ситуацию, а Антон в надежде, что услышит хоть какое-то оправдание. Но молчание разбавило то, что в данный момент не ожидал Антон и боялся Арсений: — Се-е-ень, кто там? — в проходе показалась вторая Попова, и Антону хватило увидеть её, чтобы сделать вывод, — О, привет! Я Есения! — Есения значит… Ну, тогда держи, —Антон, достав обещанный листок, швырнул его Арсению, затем развернулся, направляясь к лестнице, крича напоследок, — Ich Wünsche Ihnen Glück. Ciao, Arschloch!* — Шаст! Антон! Тош! — но слова не были услышаны, они лишь расползлись в эхо. Эхо голоса Арсения, которое он в момент возненавидел. — Нафига ты выперлась?! — Сень… — Не. Называй. Меня. Так. — членораздельно скомандовал брюнет и, закрыв входную дверь, поплёлся в свою комнату. «Что за хренодень-то такой?!»       Арсений развернул лист, который кинул Антон лицевой стороной к себе, и чуть не заплакал, ведь это он. На листке бумаги он! Антон нарисовал его, как и обещал... Из глаз невольно полились слёзы. -------------- *Ich Wünsche Ihnen Glück. Ciao, Arschloch! (Немецк.) - Счастья вам. Чао, придурок!