кто-то должен пострадать, но не мы

      Если кто-нибудь скажет Иваизуми, что Ойкава — хороший пример для подражания, то он покрутит пальцем у виска, мысленно приведет кучу аргументов в сторону того, что бедняга сильно ошибается, но произнесет лишь небрежное «наверное», сохраняя приличную репутацию друга. Иваизуми понимает, что не все могут разглядеть в Ойкаве его настоящую личность, а не ту фальшивку, которую он создавал годами и которой успешно прикрывается в школе и на людях. Но если быть честным, то Хаджиме бы сказал, что Ойкава Тоору — кошмар любого родителя.       Но еще Ойкава Тоору — мечта всех девушек старшей Аоба Джосай, прекрасный и талантливый игрок, веселый парень, хороший собеседник, отличный ученик, у которого иногда напрочь срывает крышу. Но у каждого свои недостатки, так?       — Эй, Ива-чан, не хочешь погулять? Погода прекрасная. — Ойкава расплывается в улыбке и проводит по своим волосам, осторожно убирая мешающуюся прядь за ухо.        Иваизуми с радостью бы согласился провести время в компании лучшего друга, сходить в их любимый парк неподалеку от школы, поговорить о жизни, тренировках, послушать рассказы Ойкавы о девушках, может, в крайнем случае отвесить пару слабых подзатыльников за дурацкие мысли, переходящие рамки дозволенного. Он даже купил бы Тоору его любимое фисташковое мороженое, покрытое сверху хрустящим шоколадом, и проводил его до дома, чтобы убедиться, что он не вляпается во что-то и будет в безопасности. Вытерпел бы, стоя столбом и хмуро смотря на парня, прощальные объятия по середине улицы, а потом, уже возле дома Тоору, положил бы руки на его плечи, когда его бы снова обняли… Если бы он пригласил гулять его не в два чертовых часа ночи (когда все нормальные и адекватные люди спят, Ойкава) стоя под окном Хаджиме в легкой темно-серой кофте и спортивных шортах. Иваизуми говорил, что у него сносит крышу?       После этого Ойкава, конечно, был впущен в дом, но Хаджиме отчитал его по всей строгости, пояснив, почему не стоит так делать.       — Ива-чан, ну я же в порядке, — в который раз возмущался Тоору, сидя на мягкой кровати вместе с Иваизуми, покачиваясь из стороны в сторону от безделья. Недостатка сна он явно не чувствовал.       — Просто пойми уже, дурачина, что ночью опасно ходить одному. Ойкава, черт, ты не настолько вынослив и быстр, чтобы убежать от гуля, — выдыхает Хаджиме, кидая Ойкаве футболку, чтобы тот переоделся. Иваизуми даже хмыкнул и демонстративно отвернулся, чтобы не смущать Ойкаву. Даже сделал вид, что его это не очень-то сильно и беспокоит. — А чертовы гол… следователи не настолько прозорливы, чтобы успеть помочь, — Хаджиме прикусывает губу после конца фразы, чувствуя себя идиотом из-за того, что чуть не ляпнул про «голубей».       И он остался у Иваизуми, который был безгранично рад, что его отец уехал по работе в Осаку. Хаджиме постелил Тоору футон, который хранился специально для случаев ночевок. Через некоторое время после того, как оба решили лечь спать, они упрямо спорили о том, кому достанется шоколадный батончик.       — Ладно, Ива-чан, я понял, что ты крепкий орешек. Я предлагаю тебе игру. Кто проиграет — тот сидит голодный, — гордо заявил Тоору, проводя ладонью по до сих пор спутанными от ветра волосам. Зная, что Ива-чан обязательно примет вызов, Ойкава довольно щурился, осматривая друга.       — По рукам, — протянутая для рукопожатия ладонь подтверждала намерения Хаджиме, — но играем по моим правилам и в мою игру, — Иваизуми усмехнулся, видя, что в Ойкаве просыпается азарт.       — Гляделки, Ойкава. Кто первый отведет взгляд, тот и проиграл.       Тоору пожал протянутую ладонь Иваизуми, потянулся и добавил, что играть будут на его счет.       — Один.       Оба закрывают глаза и глубоко вдыхают. Не впервые играют, уже как ритуал. Опускают руки.       — Два.       Настраиваются. Приводят мысли в порядок. Воздух из Ойкавы вырывается раньше, чем нужно. Снова коротко вдыхает. Мысли о глазах Иваизуми все еще не покидают голову Тоору. Как давно он не видел их вблизи, как давно он не видел своего отражения в них.       — Три.       Выдох. Открывают глаза.       В этой игре можно все. Правила не запрещают. Главное — не отводить взгляд. Главное — не проиграть.       Ойкава двигается ближе к Иваизуми так, что между их лицами буквально пару сантиметров. И, черт возьми, Тоору они кажутся километрами в уменьшенном масштабе, и его чертовски тянет преодолеть это расстояние, желая находиться ближе к Иваизуми. Никто из них никогда не прибегал к грязным методам игры. Для Иваизуми это слишком подло. Ойкава слишком горд для такого.       — Эй, Ива-чан, что думаешь насчет тренировки? Может нам ее прогулять? — Ойкава пытался выбить Иваизуми из колеи. Но ни один разговор не зацепил его. Ни про волейбол, ни про девушек, ни про новую тему по физике. Непробиваем.       — Эй, Ойкава, что думаешь насчет того, чтобы придумать новые способы отвлечь меня? — Хаджиме фыркает, когда Ойкава проводит пальцами по тыльной стороне его ладони и ведет выше.       Хаджиме не фыркает, когда лицо Тоору находится в непосредственной близости от его. Но фыркает Ойкава перед тем, как почти невесомо коснуться губ Иваизуми своими, а затем углубить поцелуй, проводя языком по его губам, прикусывая и оттягивая.       Ива-чан проигрывает, потому что Черт возьми, Ойкава, какого хрена.       Какого хрена твои губы такие мягкие, чертов идиот, какого хрена ты целуешься так умело, что я чувствую себя десятилетним мальчиком?       Какого хрена?       Иваизуми понимает, что этот поцелуй не забудется и не потеряется в потоке мыслей, образов и воспоминаний. Иваизуми не глупый, чтобы забывать поцелуй того, кого готов защищать и оберегать. Даже от самого себя. Иваизуми не дурак, чтобы не сложить два плюс два и не понять, что он не хочет ни с кем целоваться больше.       — Ива-чан, не хочешь еще раз проиграть мне? — усмешка Ойкавы злит до безумия, его довольный тон раздражает, его губы хочется поцеловать еще раз.       — Катись к черту, Ойкава, — я не могу проигрывать тебе снова, тупой придурок, — не в этот раз, — смягчился Ива-чан, поняв, что посылать Ойкаву идея из разряда «ну такое».       Иваизуми, правда, не знает, что на него нашло и какая муха его укусила (Ойкава). Тоору только и мог, что почувствовать резкий рывок вперед и услышать, как, кажется, треснули нитки, когда его притянули. Хаджиме не мог перестать довольно ухмыляться в мыслях, видя удивленного друга. Поцелуй вышел гораздо лучше, чем в прошлый раз. Ива-чан всегда начинал медленно, осторожно, будто пробуя, Ойкава — быстро и резко, но ему пришлось поддаться и играть по правилам Иваизуми.       Иваизуми по-нежному грубый и любит кусать, рычать и скалиться. Ойкава податливый, прогибающийся, но не теряющий своей формы. Хаджиме не скупится на движения, проводя пальцами по щеке Тоору, надавливая на скулы, силой заставляя приоткрыть рот и впустить. Тоору тихо ахает прямо в поцелуй, обнимает парня за шею, зарываясь пальцами в его короткие волосы, и позволяет делать практически все, что захочет Ива-чан. А он хочет многого.       Хочет прижать к постели, нависая над Ойкавой и опираясь на руки возле его головы, увидеть его растрепанным и покрасневшим с приоткрытыми губами. Наклониться и жадно поцеловать, доказывая, что он принадлежит только ему и никому больше. Иваизуми понимает, что ему здесь ничего не принадлежит, понимает, что Ойкава ветреный и любить его не будет. Но Хаджиме хочет знать, что может в любой момент наклониться к его шее, провести носом и поцеловать, прикусить кожу или оставить засос, что может сесть на Тоору, провести по его прессу под футболкой, задрав ее до груди, резко опустить руку, поддев пояс шортов, приспустить их; Увидеть горящий взгляд Ойкавы и поцеловать его, не давая возможности перехватить инициативу.       А еще Хаджиме хочет, чтобы Ойкава почувствовал к нему то же, что он чувствует к нему. Не просто влечение, о котором Иваизуми знал, а симпатию и влюбленность.       Просто он не хочет больше убиваться.       Только вот глаза горят не у Ойкавы сейчас, который с удивлением смотрит на Ива-чана.       С самого детства Ойкава любил глаза Иваизуми. Зеленый цвет манил его и завораживал, Ива-чан же всегда отмахивался.       — Придурок, мои глаза не красивые, а самые обычные. Ты свои-то видел? Они же сияют на солнце! — Хаджиме восхищался насыщенным цветом глаз Ойкавы и не упускал возможности полюбоваться ими на солнце.       Только вот оба выросли и считают цвет глаз не таким уж и важным. А Хаджиме все равно не упускает возможности.       — Ойкава? — удивленно спрашивает Иваизуми, смотря на парня, — что?       Тоору протягивает руку к лицу Хаджиме, проводит пальцами по щеке и выступающим капиллярам. Ему кажется, что Ива-чан замер и не в силах пошевелиться. Но он понимает, что ошибся, когда парень слишком резко отодвигается от него.       — Ива-чан, — почти неслышно произносит Ойкава, прежде чем протянуть руку к парню, — вернись.       И Иваизуми делает неуверенный шаг навстречу Ойкаве, готовый в любой момент развернуться и уйти от него подальше. Он понимает, что попался, когда Тоору проводит своей ладонью по его и берет за руку. Иваизуми не понимает, что движет им. Он должен был уйти, испугаться, закричать. Разве не так обычно поступают нормальные люди, когда видят гулей в непосредственной близости от себя? Кто, черт возьми, станет тянуться к нему? Кто, если не Ойкава?