Противоречия

      Ты забрал его. Безжалостно закрыл ото всех и, прежде всего, от меня. Спрятал от ненавистного нам обоим мира, но где?.. Неужели в той самой темной комнате, созданной в подсознании из воспоминаний? Мне страшно представить, что он остался один против своей боли и страхов — затхлых, ничем не излечимых.       Я слышу.       Каждый день я слышу его отчаянный крик — в твоих резких словах, властных приказах, в твоем превосходстве.       Ты идеален. Почти совершенство. Но для меня полон изъянов. Ты деспот, скрывший мою любимую улыбку, сменивший яркий драгоценный рубин на уродливую гетерохромию.       И сколько бы я не спрашивал, как бы не молил, ты лишь отвечаешь полубезумным движением губ и твердым подчиняющим взглядом.       Ты одинок, а потому сломлен не хуже него. Жаль только, тебе никогда не понять этого. Ты способен лишь исполнять задуманную роль, словно кукла — бездушная марионетка собственного величия.       И потому мне совсем не страшно.Я могу лишь презирать тебя, выводить из себя… и безустанно умолять о его спасении.       — Ты уже закончил с уборкой, Тецуя? — Акаши сидит на своем излюбленном месте в клубной комнате, перед доской сеги, уверенно переставляя небольшие фигурки отточенными изящными движениями.       — Почему ты все еще здесь? — безразличный тон звучит холодно, слишком наигранно.       — Дожидаюсь ценного игрока нашей команды, — лукавая улыбка намертво переплетена с насмешкой. — Рета давно закончил и ушел, а ты совсем не торопишься.       — Ценного игрока? — Тецуя чувствует, как левая бровь приподнимается в лживом удивлении. В этот момент он бы не хотел наткнуться на зеркало, до дрожи в коленях боясь увидеть собственное лицо, предательски перенимающее мимику Императора.       Акаши рвано двигается, встает на ноги едва не задевая, наверняка, безумно дорогую доску с четко расставленными фигурами.       — Не могу понять, — начинает он, медленно подходя, — я настолько не устраиваю тебя? Это детское поведение — непростительно. Однако, стоит признать твою смелость. Твою глупость. Дерзишь, Тецуя? Мне? — голос звенит, пропитанный опасностью, несокрушимой властью и высокомерием. — Не стоит забывать, кто позволил остаться тебе в первом составе. Кто вообще разрешил тебе находиться рядом.       — Я ненавижу тебя, — непроизвольно вырывается в ответ, но Тецуя даже не думает отвести прямого взгляда. —Ты вор. Но я стану сильнее и обязательно верну его.       — Ха-ха, — хриплый обрывистый смех — совершенно не тот, что так нравился Тецуе. — Попробуй, Фантом. Рискни бросить мне вызов!       Иногда меня одолевает внезапный озноб, и я с силой зажимаю рот, чтобы не взвыть в голос. Может ли быть, что он забыл меня? Поддался тьме, опуская когда-то протянутую мне руку?.. Порой в твоих движениях проскальзывает что-то знакомое, безумно родное. И тут же прячется за иллюзорную заботу и лживое золото, прекрасно подходящее тебе — не ему.       Ты эгоистично забрал все, что я так безумно любил. Обманщик! Преступник! Лицемер!..       Мне не хватит и полжизни, чтобы выразить мою ненависть к тебе.       — Почему, Тецуя?! — Акаши с силой ударяет в миллиметре от его лица по холодному металлу — глухой звук проходит по поверхности шкафчика, эхом теряясь в углах посеревших от времени стен. — Он обычный трус, не способный справиться с проблемами. Я намного лучше!       Удивительно, как экс-капитан Поколения Чудес смог выловить его в этой части спорткомплекса.       — Ты тюремщик, — голос Куроко звучит отстранено, в нем нет ни капли тепла, что когда-то дарилось настоящему Сейджуро. — Лучше исчезни.       — Ты призна́ешь меня! — Император выглядит угрожающе. Он придвигается все ближе, вжимает горячим телом в твердый материал за спиной, хватает за руки в попытке причинить боль. Словно ребенок, отчаянно желающий понравившуюся игрушку. — Тебе придется это сделать.       — Ты проиграешь, и он вернется, — Тецуя упрямо стоит на своем.       — Кто меня победит? Ты? — он смеется сухо, неумело копируя естественную для людей эмоцию. — Фантом ничего не сможет без своей команды. А она у тебя, — Акаши пренебрежительно взмахивает рукой, — настоящее ничтожество. Вы даже не смогли дойти до конца соревнований. Твой «новый свет» разгромил Дайки, — Император уверенно касается его щеки. — Только я могу использовать тебя на полную. Я и никто другой, — говорит он почти в самые губы.       — Ты лишь способен пользоваться тем, что принадлежит ему.       Следующий глухой удар о дверцу шкафчика не заставляет ждать. Металл жалобно скрипит, принимая и покорно впитывая чужой гнев. Тецуя не двигается. Какой бы Акаши сейчас не находился перед ним — вреда не причинит. Только не ему.       Противостояние походит на хождение по краю, но разрушать неприступность и величие Императора забавно. Наблюдать, как он злится от бессилия, теряет превосходство, ломается изнутри, вот-вот готовый отступить.       Даже если это не больше, чем самовнушение.       Я не верю тебе. Никогда не верил. Ведь он обязательно вернется. Не мог же он, в самом деле, бросить меня… вот так.       И все же. Я чувствую, что слабею. Твой яростный, подчиняющий свет сжигает меня. У меня не осталось сил бороться. Надеяться. Ждать.       Стоит ли мне отступить?..       — В последнее время ты ведешь себя значительно тише, Тецуя, — Акаши усмехается, пытаясь спровоцировать. Привык, что маску фантома можно разрушить только так.       Тецуя молчит. Смотрит отсутствующим взглядом на противоположную стену, даже Император не раздражает. А может он просто вымотан прошедшим матчем. В полутемном коридоре тихо, и кроме них никого нет. Команда Сейрин давно разбежалась, а Ракузан, как положено, остался в Киото. Только их капитан отчего-то затесался на Токийские отборочные. Если задуматься, это странно. Что делать человеку, вроде Акаши, здесь? Но Тецуя и без того сильно устал, чтобы еще и предугадывать действия своевольного Императора.       От бездумного разглядывания светло-серой краски отвлекает внезапное прикосновение к левой руке. Тецуя безучастно склоняет голову, наблюдает, как Акаши касается уже налившегося синевой участка кожи — один из трофеев, оставленных Ханамией в сегодняшнем матче — красивыми пальцами. Прикосновения легкие, едва ощутимые, совсем не причиняющие дискомфорт. Тецуя пропускает момент, когда холод пальцев заменяет теплота губ. Император ведет себя осторожно, как хищник, готовый оступиться при малейшей угрозе. Но Тецуя продолжает молчать, и через минуту чужие губы перемещаются на его собственные. Они кажутся безумно знакомыми и родными, но характер поцелуя отличается, кажется более требовательным, грубым.       Интересно, как бы Сейджуро целовался сейчас? Возможно, нет никакой разницы, и стоит ответить? Поддаться чужому напору и забыться окончательно?       Акаши неожиданно отстраняется, не позволяя зайти дальше, смотрит с прищуром.       — Неужели ты сдался, Тецуя?       Он отвечает чуть помедлив:       — Если я сдамся… ты отступишь? Вернешь его?       — Думаешь, что еще нужен ему? — от нахальной усмешки в раздражении покалывает пальцы, хочется сжать руку в кулак. Но уже не так сильно, как раньше, скорее, на уровне привычки.       — Я сделал бы все, только бы он был рядом.       — Знаешь, Тецуя, — говорит Акаши, проводя рукой по светлым прядям, — у нас с тобой много общего, но сильнее всего объединяет желание владеть кем-то.Я уверен, мы будем отлично смотреться вместе, — сильная ладонь перемещается на шею, большой палец с нажимом проводит по ключице. — Он все равно убежал бы со временем, ведь слабакам не суждено измениться.       Сколько раз я говорил, что ненавижу тебя? А может… на самом деле его? Думая день за днем, пытаясь бороться с полустертыми во тьме сознания воспоминаниями, я спросил себя: возможно, другой ты мой вымысел? Дети любят придумывать воображаемых друзей. Взрослые не отставая от них самозабвенно воздвигают иллюзии. Я никакой-то особенный, такой же человек, ищущий спасения в наивных фантазиях и нелепых грезах.       Раньше вы казались до безумия разными, передо мной четко стояли двое, но сейчас… Я не могу вспомнить ни его улыбки, ни интонации голоса, ни ощущений, что дарили те, другие прикосновения. Что он любит? Что у него на уме? Каковы привычки?.. Ты полностью заменил его собой, превратив в отголосок прошлого. Может ли быть, что ты всегда был один? А сумасшедший в действительности я, глупо выдумавший того, кто был способен спасти меня от одиночества?       Стоит ли считать это предательством? Отдаваться кому-то, настолько похожему на человека, что когда-то любил? Ведь у них одно тело и одна душа, пусть и разбитая на две части. Тецуя затрудняется ответить. Постепенно граница между Сейджуро и Императором стирается. Первый остается воспоминанием — застывшим во времени, не меняющимся, не взрослеющим, — второй, напротив, крутится рядом. И вот уже собственнические, властные поцелуи и прикосновения становятся единственными, неповторимыми.       Был бы Сейджуро-из-прошлого таким? Находился бы рядом? Или же предпочел бы хорошенькую и миловидную девушку, забыв Тецую?       Тецуя не может поговорить с ним, не может спросить о давно мучавшим. Избавиться, наконец, от сомнений. И поэтому позволяет Императору оставаться рядом, не сопротивляется ласкам, не отталкивает в ответ, как прежде. Просто послушно принимает, тем не менее ничего не отдавая взамен. Акаши не возражает. А Тецуя надеется, что тому скоро наскучит, потому как сам он давно сломан и уже не в состоянии выбрать между двумя, ставшими для него столь близкими и необходимыми — каждый по-своему.       Я больше не могу сравнивать. Сначала вы разделились, превратившись в двух абсолютно разных людей, а потом переплелись причудливо, что и не различишь. Раньше ты был для меня всего лишь надсмотрщиком, теперь — я признаю тебя. А оттого мне еще больнее. Лучше бы я ненавидел тебя, потому что сейчас не представляю, кто для меня важнее. И кому на самом деле нужен я…       — Хочешь увидеть его? — спрашивает Акаши, повернув голову, взгляд гетерохромных глаз на удивление серьезный и прямой, без постоянно играющих искорок насмешки.       Вопрос звучит неожиданно для столь обыденного и непримечательного вечера. Совершенно неправильно. Они вместе вернулись в съемную квартиру после напряженного дня, предварительно заскочив в магазин. Вместе приготовили ужин, так же вдвоем привычно поели, после этого устроившись на небольшом темно-коричневом диване, перед каким-то фильмом — много их было за прошедшее время, названия затирались с каждым новым просмотром, перекрывали друг друга, теряя смысл. Акаши привычно устроил голову на коленях Куроко, согревая своим теплом, и щекоча короткими прядями открытую кожу рук.       В общем ничего необычного.       Так почему?..       Вопрос застывает в воздухе, болезненно выворачивая, отзываясь волнением в казалось охладевшем со временем сердце.       — Ты совсем не желаешь принимать меня.       — И что, — Тецуя неловко кривит губы в улыбке, — уступишь? Не верю.       — Мне стоит попросить что-то взамен? — хитрый прищур кармина и золота, ставший совсем родным.       Наверно сложно представать, но вместе с ним грозный Император становится почти домашним. Или же Тецуя просто забывается, проводя с ним так много времени?       Куда ты хочешь уйти?       — Это больше похоже на правду, — вслух слова всегда звучат по-другому, а правда покорно прячется за диковиной вязью.       — Тогда у меня есть желание, — Акаши поднимается, и их лица оказываются на одном уровне. Подобное расстояние уже не выглядит «невыносимо близко», теперь в нем читается «непозволительно далеко». — Назови меня по имени. Именно меня.       Из безжалостно сломанных граней осталась лишь одна, отказаться от которой особенно страшно.       Ты ведь не бросишь меня?       — Не сейчас, — Акаши касается указательным пальцем его губ, придвигаясь ближе, оставляя ничего незначащие миллиметры, —Я хочу, чтобы ты кончил с моим именем, — шепчет он, неторопливо проводя языком по ушной раковине, жарко выдыхая: — Отдайся мне по-настоящему, Те-цу-я.       Акаши быстро скользит губами по щеке, целует повелительно. Обводит языком его губы, дразня, сминая, ощутимо надавливает на нижнюю, тут же оттягивая. Несильно сжимает горло, приказывая открыть рот, быстро проходится про кромке зубов, толкая язык дальше, словно пытаясь достать до самого горла, одновременно сжимая руку на горле сильнее, почти заставляя задыхаться.       Император требовательно стягивает его на пол, удобнее устраиваясь между разведенных стройных ног. Тецуя, помедлив, обхватывает руками сильную шею, с нажимом проводит руками по спине, и Акаши замирает от неожиданности. Впервые Куроко отвечает сам, без принуждения и требований. Не обращая внимания на замешательство любовника, Тецуя подхватывает пальцами край футболки, касаясь обнаженной горячей кожи, очерчивая линии мышц, выступающие позвонки и лопатки. Акаши усмехается, склоняясь к шее жадными поцелуями, не думая оставляя красные и болезненные отметины и укусы.       Я не верю тебе. Но только сегодня, один раз, позволь мне ответить. Я устал бороться. И пусть ненадолго, помоги мне окунуться в эту иллюзию.       Спаси меня от этих раздирающих противоречий.       С любопытством касаясь сильных рук, напряженной спины, опускаясь исследующими движениями к пояснице, Тецуя ощущает чужую внутреннюю дрожь, как подтверждение к ирреальности происходящего. Привыкнув видеть намного больше, чем люди хотят показать, Тецуя невольно замечает в красивых уверенных чертах смятение. Император, так рьяно желающий подчинить его, повинуется сам — мучительно, противоестественно и… облегченно.       Ощущая Акаши внутри Тецуя теряется в своем и чужом удовольствии, тонет в наполняющих пространство звуках и запахах, слепнет от ярких картинок перед глазами, намертво сплетенных с воспоминаниями, калейдоскопом звенящих, дребезжащих, ошеломляюще цветных событий-стекляшек.       — Я люблю тебя, — негромко шепчет он, впрочем не добавляя имени, но оно и не нужно. Фраза, пропитанная честными, неподдельными чувствами значит намного больше.       Не смогу без тебя. Как же глуп я был, не понимая, что не он — вы оба дороги мне. Свое бессилие я скрыл за презрением к тебе, не желая признавать, что не меньше твоего виновен в его заточении.       Император, тяжело дышащий и взмокший от пота, непривычно легко, почти нежно проводит кончиком носа от скулы к уху, отстраняется, ловя расфокусированный взгляд. И в расслабленном лице напротив, в уставших глазах и чуть приподнятых уголках губ Тецуя видит Сейджуро, с ужасом не понимая, как мог не замечать раньше.       Он всегда был рядом.       В обрывках сотни фраз, изящных движения, редких объятиях, жарких поцелуях, сухих утренних приветствиях — во всем, что делал Император отражался Сейджуро.       Тецуя смеется хрипло, полузадушено, порывисто и отчаянно обнимая.       — Прости. Мне следовало спасти вас гораздо раньше.