Катана и сердце

      Тихий размеренный вечер в додзё, заполненном мягким предзакатным светом, не предвещал ничего худого для Арисавы-сенсей. Как часто бывало после тренировки с малышами, она задерживалась в клубе, чтобы посвятить время себе. Она по-прежнему выступала на чемпионатах, готовилась к новой олимпиаде, да и вообще не забывала, что каратэ ― не просто ее работа, но и путь к гармонии с собственными душой и телом. Арисава Тацуки по-прежнему не ладила с окружающим миром, предпочитая продуктивное одиночество в перерывах меж выступлениями на широкой публике.       Удар, еще удар. Тацуки отрабатывала приемы на груше, лихо орудуя перчатками, сосредотачивая нерастраченную за день энергию. Поскольку последней у Тацуки всегда имелось с достатком, и атаки воображаемого противника получались мощными, даже освобождающими. Выпускать пар таким образом для вечно взвинченной, бурлящей противоречивыми эмоциями особы было сродни ежедневной необходимости за неимением по близости рожи одного весьма раздражающего ее субъекта. Этот Ичиго доводил ее до бешенства! Он сперва наговорит ей по телефону всякой всячины, выплеснет на голову всё то дерьмо, в которое в очередной раз вляпался, а затем завалится к ней домой с фингалом-вывихом-переломом, не давая возможности наподдать сверху. Она щадит его, старого друга детства, а он вместо благодарности пропадет на чертову пропасть времени, чтобы заявиться спустя как ни в чем не бывало и до первого слова схлопотать-таки хук в челюсть. Да, от детской дружбы у них осталась иллюзия. Ичиго знал, что друг из него вышел хреновый, но Тацуки никак не могла отпустить призраки прошлого, хотя обоим им уже перевалило за второй десяток.       Внезапно старенький додзё тренеров Арисава вздрогнул, заставляя даже бесстрашную Тацуки оробело выглянуть за дверь тренировочного зала. Очередное землетрясение? В их школу грузовик врезался? Грабители, которые не знали силу коронного удара Арисавы? Она выпустила горячий пар из ноздрей — «нарушитель спокойствия» и по совместительству разрушитель витрины со спортивным инвентарем оказался один и вдесятеро надуманного самосвала.       ― Аааррр!!! А ну постой!!! ― рыжей вспышкой выпрыгнул он из груды стекла обратно на улицу.       Вслед донеслись звуки борьбы, несколько шальных выстрелов, топот убегавших с места и сирены приближавшихся машин полиции. Всё произошло в секунды, не дав Тацуки помниться даже, как в додзё через разбитое окно сунулась вновь яркая голова:       — Помочь с уборкой, Цуки?       ― А не пошел бы ты, Ичиго?!       Звучно скрипнув зубами, Тацуки подхватила ведро и принялась со звоном отправлять туда осколки.       Ичиго вспыхнул, но прикусил зачесавшийся язык — он действительно дал маху. Посылали его тоже не впервые, эта девчонка — может уже раз триста. Позволять это кому-то другому Ичиго бы не согласился, впрочем, он и Тацуки на то благословения не давал, но подруга просто брала и делала всё, что ей вздумается. Говорила ему самые обидные вещи глядя. Глядела в глаза прямо, с вызовом и без страха в глаза. Топтала его самолюбие, проезжалась как танком по его самомнению, в грош не ставила его эго, авторитет и рост, даже, когда он стал на две головы ее выше. Это для всей Каракуры он сынок главы самого влиятельного из клана мафии ― из Шиба, что наводили жути на конкурентов, внушали благоговейный трепет в души обывателей, а также бросали вызов соседствующим городам и тамошним группировкам якудза. Тацуки же видела в Ичиго того четырехлетнего сопляка, которому начистила нос на первом занятии, высмеяла за слезы и ярлык «маменькиного сынка» навесила. Гадская Тацуки! Да Кучики, Шихоин, Айзен со своими кланами и кликами не выбешивали Ичиго разом сильнее, чем одни ее насмешки. Подруга из нее, мягко говоря, тоже была не суперская, но они привыкли делиться друг с другом самым сокровенным. Вернее, привык Ичиго, по Тацуки же он так и не сумел научиться различать все оттенки ее «правды», а потому частенько требовал операционного вмешательства по реанимации его растоптанного высокомерия.       ― Прости, ― сухо извинился он, берясь за сбор кусков стекла тоже, ― этот мудак Гриммджоу никак не сдохнет! Урыл бы гада, если б не его дружки! Вечно стаей за своим вожаком таскаются, а шестеро на одного как-то не по-спортивному выходит. Согласна?       ― По боку! ― буркнула Тацуки, усердно делая вид, что уборка занимала ее сильнее.       ― Тебе пофиг, что меня могли убить? ― сдвинул Ичиго недовольно брови.       ― Меня больше ремонт додзё заботит, чем твоя шкура! ― Она ускорила уборку, добивая осколки о друг друга в ведре. ― Меня всё это достало, Ичиго! И драки твои бесконечные. И потасовки. Перестрелки. Беспринципные поединки в «кто ― кого»! Улица ― не татами, Ичиго, а ты ― не супергерой, чтобы постоянно искать неприятности!       ― В неприятности?! Ты зовешь передел власти в городе «неприятностями»?! Да эти ублюдки вздумали шантажировать отца семьей, как будто старику есть какое дело до нас, мне ― до смерти, а девочкам ― до безопасности…       ― Так! Не-не-не, ― помотала она головой, ― уволь меня от подробностей! Твоя родня ― сборище самоуверенных эгоистов, отвечающих каждый за себя, но параноидально защищающих клан тоже. Может, Айзен и не в курсе таких особенностей Шиб, но мне-то дичь о вселенской любви к семье не втирай! И каким боком вечно мой додзё к вашей «священной» войне?! И какого ты вновь вваливаешься ко мне… — Она наконец взглянула на него и побледнела: — Ну вот, кровь опять у тебя! Ксо, Ичиго! Чтоб тебя!       Она мотнулась в подсобку и вернулась с аптечкой и «набором прикладного инквизитора». Ичиго насмешливо хмыкнул, но покорно улегся на колени усевшейся на пятки Тацуки. Она молчаливо вдевала простерилизованную нитку в вонявшую тем же медицинским спиртом иглу. Ичиго скривился от его запаха, когда девушка склонилась над его рассеченной кулаком Гриммджоу бровью, но она безжалостно и безо всякого предупреждения плеснула спиртом из пузырька еще и на рану.       ― Черт, Тацуки!!! ― взвыл Ичиго, закрывая лицо. ― Ты чуть в глаза не налила!       ― Перетерпишь! ― его вернули в прежнее положение, больно сжав за подбородок, да еще и блеснув яростью из-под ресниц, чтобы предупредить не рыпаться. С Тацуки сталось бы и зенки выколоть иглой, но она «сжалилась» ― резко проколола кожу только на лбу и рывком сделала первый стежок.       Шиба взвыл снова, но его мучения только добавили градуса маниакальной улыбке удовлетворенной Арисавы. Она ненавидела его, как пить дать, хоть и продолжала спасать. Специфически, конечно.       ― Что-то не нравится ― топал бы к Орихиме! Это она носится с тобой как с дитем. Или к папаше Урю, коль не раз спасал зад такому же безмозглому братцу.       ― Чё это мы безмозглые?!       ― Потому что! Вечно лезете на рожон! ― Тацуки процедила сквозь зубы: ― Сборище идиотов-переростков! И Чад ― туда же! Еще и Кейго с Козимой вовлекли в свои игры.       Ичиго хотел было нахмуриться, но движение вызвало новое кровотечение, и он получил тычок в ребра от доморощенного хирурга. Она требовала лежать смирно, раз уж он к ней «приполз». Ремарка об Орихиме зависла в воздухе над головами обоих ― общая подруга, умница не меньше Тацуки, да к тому же видная красавица, давно питала чувства к Ичиго, вот только о его стиле жизни знала в общих чертах. Будоражить ее невинное сознание рассказами о драках и убийствах никто бы не осмелился, вот Орихиме и жила словно в особом мирке, сотканном из добра, радуг и единорогов.       ― Я не хочу ее пугать, ― выдохнул Ичиго, морщась дальше «штопки».       ― А меня, значит, пугать можно? ― Тацуки закончила накладывать швы, и в ее руках блеснуло лезвие перерезавших нить ножниц. Ичиго зря не придал тому значения.       ― Ну ты ― другое дело. Ты в курсе всех моих драк, да и сама не прочь помахать кулаками. К тому же ― сильная, тебя ― сколько не обижаешь, ты не заплачешь, да и вида крови не боишься. Хватит я однажды наткнулся на Орихиме, когда меня избили ― успокоительное пришлось покупать ей, а не мне. Так что… ― Ичиго уставился в лицо подруги, выглядевшей сейчас непривычно тихой, задумавшейся.       ― Ты… только что едва ли не «пацаном» меня обозвал. По-твоему, я должна преспокойно выносить все эти «кровь-мясо-кишки» и нахваливать тебя?! ― В занесенной для удара руке острием оскалились ножницы.       ― Э? Что?! ― взметнул брови парень, но опять схватился за рану, с которой струйкой побежала на глаз сукровица. ― Я вовсе не это имел в виду!       ― Пшел вон! ― его не проткнули, но безжалостно спихнули на татами. Тацуки, рывком поднявшись с пола, брезгливо одернула на себе запачкавшееся местами каратэги и угрожающе прошипела: ― Выметайся, чтоб духу твоего здесь не было! ― И шваркнула дверью в зал так, что додзё второй раз сотрясло как приземлетрясении.       Последующие два дня она просто не выходила на связь. Вообще. Даже свет в окнах комнаты своей не зажигала. Но Ичиго и не трогал ее ― уже давно знал, что подруге нужно время, чтобы произвести перестановку мыслей, возможно, даже понять, что что-то восприняла не совсем верно, а если не сумела бы в том разобраться сама ― он пояснил бы ей; Ичиго не такая гордая птица, как всем на первый взгляд казалось.       Поначалу Ичиго не придал значения, что «молчанка» Тацуки перевалила далее за неделю, да и было не досуг: старик навесил на него пару «мокрых дел» по укреплению авторитета клана, а потом предстояло еще припрятать трупы. Благо, похоронное бюро, владельцем которого являлись Шиба, в этом деле приходило на выручку. Не успел руки отряхнуть, как дружки Гриммджоу из якудза Айзена снова активизировались — вздумали припугнуть Ичиго похищением его подружки, Орихиме, раз младшие дочери Шибы оказались за океаном и с довольно неплохой охраной из клана союзников Кучики и Шихоин. Словом, закрутило Ичиго в водовороте новых приключений еще на месяц, по истечению которого он узнал, что Тацуки бросила додзё на отца и уехала из города в неизвестном направлении, оставив для связи только новый номер телефона.       Следовало догадаться, что отвечать на его звонки она не станет, и, признаться, Ичиго трогался умом, едва ли головой о стену не бился, не понимая, что и когда «такого» он взболтнул, что терпение Тацуки наконец лопнуло и она окончательно послала его к дьяволу. Вторя подруге, он тоже резал правду-матку в лицо, вот только тормозов у него отродясь не имелось. За это более тактичный Урю неоднократно попрекал его беспардонностью и опасениями за судьбу клана. Взрывной и непроходимо упрямый — это был бы худший молодой глава в истории Шиба.       Ичиго благополучно слал кузена в «дальние дали», заново набирал уже выученный наизусть номер и слушал протяжные гудки, прокручивая в мыслях ту правду, что только Тацуки дозволено вправлять ему на место мозги и журить за что-то. У нее это получалось метко, без прикрас, до глубины души обидно и отрезвляюще, точно тройная доза кофеина. Дружба их с привкусом соли от нещадных ударов и непролитых слез всегда встряхивала Ичиго, погрязшего в дерьме, что составляло его окружение. Дружба сродни прогулкам по минному полю или на грани убийства в состоянии аффекта, о, она щекотала Ичиго нервы, впрыскивала в кровь дофамин и до урчания в желудке вызывала голод. Он испытывал странную зависимость к девчонке, что годами присутствовала в его жизни рядом и общалась с ним подчеркнуто неуважительно, точно ведала, что Ичиго ― скрытый мазохист, испытывавший больное удовольствие, что пред ним не лебезили, не заискивали, не боялись и клятв не раздавали. Ичиго скучал по всему этому…       ― Ну?       … и едва не перецепился на ходу, бредя по вечернему городу, когда в телефоне раздался знакомый, казавшийся ему утраченным, голос.       ― Цуки!!! Это ты, Цуки?!       ― Чего орешь? Говори, что надо, или я вешаю трубку.       ― По-по-постой! ― Ичиго замер посреди улицы: о том, как он будет изъясняться с Тацуки, он заранее не придумал, а потому стал нести полную околесицу.       ― Всё? ― устало зевнули на том конце по окончанию его жалкой тирады. ― Пока!       ― Не-не-не! Цуки! Погоди, еще не всё! Ты… Ты… Ты…       ― Ну что я?       ― Я скоро официально стану членом якудза. Ты можешь… это, подсказать, какую тату мне сделать на всю спину? Ну, знаешь же, как там у нас принято? Клановые. Символические. А ты же неплохо рисуешь, я знаю.       ― Выбей себе на лопатках «Д. У. Р. А. К.» ― «Друг, умеющий разрушать абсолютные контакты»! А лучше ― наколи это себе на лбу, придурок! ― И бросила трубку.       «Да что за нафиг?!» ― Шиба зарядил телефоном в стену первого попавшегося дома и протяжно прорычал, рвя на макушке волосы. Сам черт бы не понял, что в голове у Арисавы Тацуки и почему она теперь отвергала его дружбу? ― «Ксо! Ксо! Ксо!» ― Ичиго жаждал более подробных истолкований. А еще ― поединка на татами!       Словом, о стену в тот вечер Ичиго разбил еще и башку нарвавшегося на его дурное настроение Гриммджоу, а также бутылку бурбона, которую услужливо подставил папаша. Последнего волновал бизнес больше желаний наследника, и хоть Ичиго ничего против промысла мафии не имел, но для чего-то же родители назвали его «первым защитником», тогда как он ни черта никого не защищал ― только отнимал и брал без разбору. Удовольствия, они такие, могли захватить со страшной силой, стирая грани всего человечного, высвобождая жадное до крови, лидерства, похоти и чужого страха животное. Желания пробуждали в нем самые сильные инстинкты, приводя Ичиго, увы, к самым низким поступкам. И Тацуки видела его, как на ладони, со всех нелицеприятных сторон. И Тацуки, наверное, имела право злиться, как и устать наконец от его личин, устать настолько, чтобы уйти, даже не сказав закадычному другу ничего на прощание.       Надежды на обратное можно было похоронить в следующей могиле с трупом конкурента, но в дверь поместья Шиба впервые за столько лет позвонил почтальон и передал молодому господину тоненькое письмецо. В нем Ичиго обнаружил рисунки: первый — с черной катаной, что протыкала насквозь сердце, а на втором — сердце наоборот заслоняло черную катану, становясь его гардой.       Оба чертежа ― для татуировки, не иначе, ― выглядели потрясающе четкими, будто живыми. Казалось, стоило коснуться листа — как нарисованное лезвие порежет пальцы и забрызгает фон красным, а Тацуки убила бы его за порчу авторского замысла. Художницей она слыла не худшей, нежели каратисткой, но на занятие живописью времени у нее не оставалось ― спорт и забота о хреновом друге здорово отнимали всё ее внимание.       А вот с философией Тацуки явно не ладила, а может, совсем наоборот, и поэтому своими загадочными посланиями, не вложив в письмо и слова, требовала от Ичиго пораскинуть мозгами. Выбор одной из татуировок предполагал победу двух его противоположных сущностей, и парню понадобилось немало времени прежде, чем осознать подтекст, а также... заметить адресную строку на конверте. Ичиго и впрямь был идиотом, но письмо он всё-таки ей отправил.       Тем не менее, Тацуки промолчала. Видимо, нужно было ограничиться «спасибо», но Ичиго занесло, и он так живо расписал, как бурно протекала его жизнь, пока они не общались, что не сразу опомнился ― продублировал подобные восторги еще в паре последующих писем. Неожиданно он создал целую традицию ― раз в неделю отправлять о себе весточку в «пустоту». Эта регулярная обязанность держала его на плаву и помогала не впасть в неистовство за то, что его труды открыто игнорировали. Всё же написанные от руки, вдумчивые и где-то выстраданные письма не являлись пропущенными обездушенными звонками. Ичиго бы разозлиться на такое поведение Тацуки, но от письма до письма он впадал в более глубокую растерянность, чувствуя протянутые руки страха. Ичиго боялся и заглушал в себе это, стараясь не думать даже, не то, чтобы произнести вслух опаску, по которой подруга могла не ответить ему вовсе...       А она и не собиралась. Вырезать из памяти человека, который был рядом практически всю жизнь, оказалось неимоверно сложно, но Арисаве многое поддавалось: ее сила воли не сдающейся и бравшей непокоренные вершины спортсменки не вызывала сомнений, а значит, и новую цель она планировала преодолеть когда-нибудь. В самом деле, перелететь на другой конец света было не самой плохой затеей, да и по-своему интересной: Арисава за соревнованиями объездила полмира, и новый, неизведанный уголок Земли рассматривался ею как своеобразный вызов себе или ― менее пафосно: как перевалочный пункт на пути к чему-то другому, если ей придется уйти.       Впрочем, она была уверена ― здесь ее никто не стал бы искать. Этот «никто» презирал страны третьего мира, да и вообще был настолько высокого мнения о себе, что дальше своего носа ничего не видел. Мир с легкостью подминался под него, несогласным же Ичиго вбивал свою истину кулаками. Независимый и одинокий, он вырос в семье, однажды лишившейся центра притяжения и человеческой теплоты, а потому мировоззрением отличался циничным, эгоцентричным, угрюмым и бесцельным. Обладая потрясающей душой и достигший нечеловеческой силы, он был рожден для чего-то большего, нежели просто убивать на заказ, ради удовольствия или из-за жажды крови. Поговаривали, что Шиба вели род от древнего клана благородных самураев, и в той эпохе ― кто знает? ― Ичиго мог бы стать славным героем, а не бесславным ублюдком, каким судьба вылепила его здесь и теперь.       Но что толку от сожалений по топившему собственноручно другу? Он давно не слышал Тацуки, хоть слушал с завидной регулярностью. Зачем-то таскался к ней в додзё. Доставал с бессодержательными разговорами. Присылал лишенные здравого смысла сообщения. Вел себя чем дальше ― тем больше неадекватно и дико, разрушая созданную годами связь меж них, становясь из необходимого навязчивым, из интересного ― однотипным, из близкого ― непонятным, далеким, потерянным…       ― Эх, Ичиго-Ичиго, ― вырвалось невольно из груди со вздохом, и Тацуки поймала на боксерскую перчатку росу, несмотря на то, что за стенами додзё жара достигала полсотни градусов. ― Ты единственный раз оказался правым и то только в том, что друг из тебя никудышный.       ― Не говори так категорично, ― донеслось со стороны входа, ― люди способны меняться и даже удивлять.       Каратистка, занимавшаяся под венец дня, как всегда, наедине, всё же привычно, без испуга, обернулась: она узнала голос, но не сразу поверила в представшую глазам картину. Рыжий цвет волос слепил почище апельсинового солнца, а слух сотрясало тихое шуршание нервозно сжимаемых в руке листов. С Тацуки будто кто играл, искажая действительность, и путая прошлое с настоящим.       ― Зачем ты приехал? ― безучастно спросила она, хмуря лоб, дабы не пощуриться не дай бог от радости от такого ей явления.       ― Мужчина с татуировкой катаны ― это, прежде всего, борец за свое дело. Его друзья ― это те, кто поддерживает и помогает в осуществлении его цели. Его жена — это человек, который способен самоотверженно поддерживать его и ни в чем не упрекать. Если владелец такой тату находит великую цель и людей, способных его понять, он может добиться невероятных успехов. Но, если владелец такой тату одинок и не имеет цели, он способен разрушать все вокруг себя и в результате скатиться на самое дно жизни. Ты это имела в виду, когда прислала мне свои чертежи? ― Ичиго протянул Тацуки творения ее рук и уточнил: ― Ты хотела, чтобы я решил, готов ли стать истинным воином и какова моя цель, верно?       Девушка неопределенно пожала плечами, перекладывая наброски на низкий подоконник, на котором хозяйничал ветер и которому было не жаль отдать свою давешнюю «мазню».       ― Почему ты не отвечала мне? ― В руки Тацуки с ходу лег новый вопрос и новая стопка бумаг: на этот раз она представляла собой связанные конверты, подписанные рукой незваного, но хорошо известного гостя.       Арисава равнодушно хмыкнула на такое подношение и призналась, не таясь:       ― Снова читать о твоих новых «подвигах», кому и когда ты всыпал, сколько золота отжал и какую по счету новую подружку нашел для себя и своей компании? Неинтересно. Я сжигала твои письма, едва дочитывая их до конца.       ― И всё же, это зацепило тебя, не так ли? ― Ичиго не остался в накладе и более ― с наглой ухмылкой попенял: ― Ты ведь подметила всё, чем именно я хотел тебя достать…       ― …как подметила и то, что ты не оставил своих попыток мне писать! ― подчеркнула Тацуки и гордо вскинула подбородок, невольно оскалив зубы. ― Не очень походило это на то, чтобы я начала кусать локти, что оставила тебя, а ты ― что сам решил от меня отказаться.       ― А надо было? ― с подвохом спросил парень, делая к ней шаг. Его взгляд неожиданно смягчился, он чуть склонил голову набок и усмехнулся без присущего ему нахальства: ― Мне нужно было перестать писать, да?       Тацуки отвернулась от него, раздраженно скрещивая руки на груди.       ― Мне всё равно. Я просто делала ставки на сколько тебя хватит и когда твой тупой мозг наконец поймет, что мне по барабану чьи-либо бравада и хвастовство, а каждый новый удар, пропущенный тобой, вызывает во мне истеричный смех и рьяное желание врезать еще, чтобы ты перестал позволять себя бить! Т-т-тряпка, ― зажмурилась и прошипела она сквозь зубы, не заботясь особо, услышат ее или нет.       Ичиго оторопело глядел на ее содрогавшиеся от злости плечи и сам не мог разобрать, чего хотел больше: возразить Тацуки тотчас, рассказать, что он давно стал лучше, или признаться, что вел себя с ней как пятиклассник ― сообщал о своих «боевых ранениях» только затем, чтобы она пожалела его, прониклась им, чтобы начала свои бесконечные нравоучения и, забывшись так, не смолкала еще пару часов, а он бы просто угукал ей в трубку или с усмешкой встречал ее гневные смс-ки, в которых она писала, что лучше бы сама разобралась с теми, кто поколотил его, или, напротив, с противоестественной ей заботой подсказывала, какой мазью или таблеткой спастись от той или иной напасти, а еще так сердито и настойчиво требовала, чтобы он показывал свои раны врачам и не полагался на отца-гробовщика…       Ноги сами подвели Ичиго к девушке; он бесшумно оказался за ней, потому как она с неожиданности вздрогнула, едва его руки легли поверх ее плеч.       ― Ты волнуешься за меня. ― И не вопрос, и не утверждение, и губы Ичиго хотели бы растянуться в надменной улыбке, но сердце щемило от сладкой боли, и эта боль будто на нитях удерживала каждый мускул на его лице в полной серьезности.       ― Еще чего, ― передернула плечами Тацуки, сбрасывая дружеские объятия и вновь уходя от него на пару шагов, в темный угол додзё, куда не доставал свет и проницательный взгляд карих глаз, выкупавших ее подчас на раз, словно бы Тацуки со всей ее противоречивой природой можно было так запросто разгадать. Это ранило, это сокрушало, как таран ― в веках выстоявшие стены.       Ее тихо окликнули: трогать в возведенном незримом укрытии, в раковине, которую Тацуки привыкла таскать на спине, не стали. И в знак благодарности за такое участие к ее свободе, за такое уважение к ее силе, не обернуться Тацуки не могла, а когда обернулась, то тут же напоролась взглядом на заточенное лезвие черной катаны, что, обрушиваясь куда-то вниз, замерла в роковом полете. На бронзовом полотне поджарого тела. Прикрывая собой столь хрупкий человеческий хребет от шеи и до линии брюк.       ― Я подумал, что «Д.У.Р.А.К.» слишком, эм, временное, что ли? Вдруг ты изменишь свое мнение обо мне, а татуировка ― это же на всю жизнь.       Ичиго хотел было повернуться полностью, чтобы пояснить свой выбор, но ему не дали ― удержали робкими прикосновениями к лопаткам и взглядом внимательно изучающих послание глаз. Последние пропекали до самых печенок, заставляя сконфуженно ежиться и покрывать спину бисеринами испарины.       ― Я… ― парень продолжил заметно менее уверенно. ― Я долго думал, почему ты прислала два эскиза. Затем стал копать информацию, пытался найти сакраментальный смысл в объединении «катаны» и «сердца». Катана не просто оружие ― это символ чести своего владельца, и такая татуировка предъявляет высокие требования к тому, кто решится украсить ею свое тело. Однако если катана пронзает сердце, это обозначает, что владелец такой татуировки честь ставит превыше, чем чувства, и будет служить своей идее даже, если для этого придется пожертвовать чем-то дорогим. Если же катана расположена рядом с символом сердца, это означает, что главное для человека ― это любовь или любимый человек. И за него или нее он готов отдать жизнь…       У Тацуки дрогнули пальцы и вмиг превратились в лед, обжигающий кожу. Ичиго повернулся к ней, замороженной и завороженной его откровенным толкованием, чтобы взять эти ее вечно мерзнувшие ладони в свои и наконец согреть так, как прежде ему никогда не дозволили бы. Ичиго прижал руки Тацуки к своим губам и отдал ей весь жар своего дыхания.       — Я не эгоист, — скользнул голос следом, утекая обреченным вздохом меж девичьих пальцев. — Больше нет. У меня есть за кого отдать свою жизнь…       — …это хорошо, — незамедлительно, так быстро поддержали его, что Ичиго подумал — ослышался. Тем более, что Тацуки отвела свои горящие глаза, а после и вовсе опустила голову, убрала руки. — Знаешь, Ичиго, — ее голос выдался таким глухим, что Ичиго не сомневался — речь ее ему грезится. — Если владелец такой татуировки достаточно сильный, волевой человек, который стремится к самосовершенствованию и серьезным благородным целям, то «катана» придаст ему сил и уверенности в борьбе с превратностями судьбы, поможет в достижении цели. Если же человек морально слаб, завистлив и эгоистичен, то эта тату лишь усилит его бессмысленную агрессивность и разрушит его жизнь!.. — Она вновь посмотрела на друга. С беспокойством, точно. — Ты уверен, что справишься? Мне совсем не хочется радоваться, когда ты получишь по заслугам…       Шиба чуть сдвинул брови, но лишь это выдало в нем мимолетное сомнение — уже через миг он твердо кивнул:       — Я справлюсь, обещаю. Тебе больше не придется ни беспокоиться, ни краснеть за меня. Цуки…       Он взглядом попросил разрешения обнять ее и, не рассчитывая особо на согласия, вдруг получил полукивок. Подруга вся сжалась в комок, оказавшись в его руках, будто одеревенела враз, и только ногти ее, впившиеся в черное лезвие нарисованной катаны, казалось, продолжали ход, резали плоть.       — Цуки? — позвал Ичиго ее снова ласково и в то же время так обыденно. — Ты сказала, что не хочешь радоваться, если я умру. А чего же ты на самом деле хочешь, скажешь?       — Чтобы эта катана оберегала тебя всегда и везде, — ударились слова ему в грудь. — Чтобы у тебя хватило храбрости и сил призвать ее из-за спины, когда ты попадешь в самую безвыходную переделку.       — Вот как, — усмехнулся блаженной радостью Ичиго и, сжав в объятиях Тацуки посильнее, подтянул ее к себе, чтобы запечатлеть свое первое из бесконечных «спасибо» на ее губах.       Ее ногти продолжили жадно царапать ему спину, норовя извлечь меч прямо сейчас и, видимо, прикончить Ичиго на месте от подобного самомнения, но он равнодушно воспринимал боль. Улыбался в поцелуй. Настойчиво стягивал с ее плеч рубашку каратэги, медленно распутывал бинты, утягивавшие ее грудь…       Тацуки неохотно подчинялась, кусала смеющегося до крови, пыталась не то почеркать, не то выдрать нарисованное сердце, что ныне и навечно оберегалось за гардой чернильной катаны. Тацуки не могла теперь так запросто забрать его себе: она наконец-то чувствовала силу в Ичиго, его стержень. Тацуки отчаянно хотела перестать ассоциировать этого парня с обнаженным и ощетинившимся против любых врагов мечом… а себя — с его ножнами. Ведь любой, даже самой свирепой и неугомонной, катане требовался покой и отдых в бархатной бездне дорогого футляра, а Тацуки ведь совсем не бархатной была, а колючей, и меньше всего подходила на эту роль. Но… она могла попробовать.