если бы я знал

Славе нравится Гена.       В плане, с ним реально есть о чём поговорить, с ним интересно, и рассуждает он явно не на свои девятнадцать. Бывший школьник с тысячей проблем и скелетов в невидимом шкафу, улыбающийся так отчаянно счастливо, будто цепляясь за эту хреновую жизнь. Будто пытаясь оставить за собой хоть один счастливый след, что-нибудь яркое и запоминающееся.       Когда Гена первый раз улыбается Славе, у Славы ночь, картинка в скайпе заторможенная и смазанная, но улыбка Гены все равно врезается в память и остается там довольно надолго.       Слава периодически гоняет в Питер, только вот в Питере нет Гены. Гена если и есть, то в гребанном универе, откуда его грозят выпереть, Гена если и есть, то в километрах переписки, Гена если и есть, то только часть. Гена не говорит о личном, потому что думает, что Славе это не интересно, Славе и правда неинтересно, но Слава по пьяни пиздит о себе слишком много, заплетающимися пальцами выстукивая по клавишам свою историю жизни.       Гена был дохрена деликатным парнем, не тыкал и не сливал слишком многочисленные Славины проебы, и вообще, как-то терпел Карелина почти год полноценного сетевого общения.       Гена пишет ему, что уже не вывозит, что ему плохо, и он скоро ебнет себя с какой-нибудь крыши, потому что девушка его бросила, из универа его отчислили, с друзьями у него проблемы, и вообще, все херово.       Гена окружает себя слишком неправильными людьми, которые пытаются добить его, Гену хочется хорошенько встряхнуть и сказать: «жрешь же ты то, что тебе нравится, так почему людей выбираешь таких, от которых тошнит?» и это будет самым бессмысленным, тупым, нелогичным, самым правильным вопросом для Гены. Слава истерит в душе, выдавая дежурные успокаивающие фразы, мысленно выдавая себе лещей. — Коммунизм для пидоров, — говорит ему Гена, когда они впервые встречаются и Слава не может, не согласится. Слава спрашивает, все ли нормально у Гены, тот улыбается и говорит: — если кому-то трудно, то обычно это я. Не переживай, чел, я привык. — Если мне дать мотивацию, я мог бы вообще не курить, — заявляет Гена, затягиваясь. Слава говорит, что курить вредно, Гена соглашается, и выбрасывает последнюю пачку в мусорку, — хочешь яблоко? — Ты, блядь, носишь с собой яблоки? — спрашивает, слишком много спрашивает Слава, а Гена пожимает плечами, мол, что такого, и протягивает ему зеленое яблоко. Слава моргает пару раз, а потом забирает и надкусывает: — Одно плохое яблоко ломает ветвь, два плохих       яблока не оставляют свидетелей, — говорит Гена, сидя на парапете, и болтая ногами.       Слава молчит, проглатывая кусок, и думает, что Гена совершенно точно, стопроцентно и без сомнений отбитый наглухо парень. Ещё Слава думает, что ему это совершенно точно, стопроцентно и без сомнений нравится.       Они болтают хрен пойми сколько и о чём, и Гена уезжает на утреннем сапсане, а Слава летит обратно в свой сраный Хабаровск с чёткой мыслью, что в Питер он вернется уже навсегда.       Слава сгребает последние шмотки и деньги, за которые пахал, как папа Карло. Он говорит Гене, что переезжает, Гена радуется, и обещает приехать при первой возможности. Слава же при первой возможности для себя все решает.       Гена громко и от души матерится, ударяясь коленом об тумбу в прихожей, и Слава весело и пьяно кричит: — Эй, что за грязные словечки рвутся наружу из столь стремной хари? — Завали, Карелин, — улыбается Гена, поправляя челку, и Слава говорит: — Может ты, нахрен сострижешь её? Как дебил, честное слово. — Я пытаюсь соответствовать тебе, — отвечает Гена, заваливаясь в кресло. Слава говорит, что нашёл ахуенную песню, включает её, а Гена разваливается в кресле, свесившись вниз головой, и говорит: — О вкусах, конечно, не спорят, но ты долбоеб, — Слава хрипло смеется, залпом выпивая стакан чего-то. Чего именно, Гена не знает, и знать не хочет. Карелин не остается в долгу, закидывая ноги на стол: — Я ненавижу все, кроме тебя, Ген, — говорит Слава, шумно отпивая.       Гена смеется, Слава злится, потому что Слава искренне говорит, имей уважение, пончик: — Помнишь тот раз, когда я говорил, что ты крут? — Раз, два, много, много он такого говорил, да и говорит сейчас, — Я соврал. — А помнишь тот раз, когда я спросил твоё мнение? — Гена убирает чёлку с глаз и улыбается, — И я не помню. — Один — один, но ты помог мне понять, в мире удивительно много тупых людей, — соглашается Слава, а Гена смеется, тихо и заразительно, — ты боишься щекотки? — Пошёл нахер, — сразу вскидывается Гена, садясь в кресле ровно и прикрывая живот коленями и руками. Слава улыбается гадко и с предвкушением, потому что Слава сильнее.       Он легко стягивает Гену с кресла на пол, щекоча, а парень под ним заливается болезненным смехом, и пытается отбиться. Все прекращается в какую-то секунду, когда Слава зависает и алкоголь как следует ебашит по мозгам, разом отключая все функции организма и он чуть не заваливается на Гену. Тот выставляет вперед руки, и улыбается ему ещё раз и Слава понимает, что конкретно проебывается прямо сейчас.       Гена еле выползает из-под пьяного тела, говорит, что сходит в аптеку за сорбентами, Слава говорит, что лучше бы Гене пойти нахуй.       Гена возвращается через час, я думал, ты не вернешься, он прихрамывает: — Серьёзно? — Слава перекидывает его руку через плечо, хватая за талию, и скидывает на диван, у Гены джинсы порваны и ладони в крови, Гена говорит, что его чуть не сбила машина и у Славы внутри что-то обрывается, — прошёл час, а ты уже так проебался?       Он заклеивает Генино разбитое колено и перевязывает подвернутую ногу, и говорит, чтобы тот оставался на ночь.              У Гены утром поезд и Гена соглашается, Слава говорит, что спать негде, и они делят одну кровать: Слава по-братски отдает ему одеяло, утыкаясь голыми коленями в холодную стену, Гена настолько с краю, что чуть не валится, они засыпают.       Чёрт, Слава совсем не навязывается, когда закидывает пустой рюкзак на плечо, позже он сложит туда своё сожаление и стыд, и говорит, что проводит Гену. Гена пожимает плечами, все ещё хромает, они стоят на пустом вокзале, потому что, камон, начало шестого. Слава вздыхает и притягивает Гену к себе, буквально на пару секунд, и тут же топит так, как никогда не бежал.       Он забегает в ближайшую подворотню, легкие жжёт, губы жжёт, все вообще жжёт, Слава как раскаленная сковородка, чугунная (как его тупая башка) сковородка.       Слава пытается забыть эту хуйню, серьёзно, что ты наделал, он кидает Гену в чс и воет, в прямом смысле, так громко, что соседка просит успокоить собаку.       «Если бы я знал, я бы записывал наши разговоры и учил наизусть», — печатает Слава, тут же стирая.       С той странной херни, которую он натворил, захотел выебать мужика, ага, ага, проходит несколько лет, то есть реально, два года уже, если не больше. Слава не загоняется, живёт свободной жизнью, только дышать не получается, Андрей спрашивает, все ли с ним нормально, а Слава затягивается и говорит: — Ощущение, что я в той ебаной книжке Кинга, все теряет цвет, вкус и запах. Серая мерзость вокруг, братишка, жуть просто, — он смеется, переводя все в шутку, и думает, что Гену пора звать на версус.       Он приходит на его полуфинал, Гена только мельком замечает профиль Карелина в толпе, и тут же задыхается, его настолько сбивает, что он проебывает безбожно, сидит, спрятав в ладони лицо, внутри что-то разжигается, и становится больно, видеть этот мудака, который сделал невероятную хуйню, и уже который год бегает от Гены. Каждое касание, каждое движение причиняет боль, и Гена только вздыхает.       Каждый поэт, описывающий моральные страдания — прав. Любой, описывающий моральные страдания — прав, каждая строчка про моральные страдания могла объяснить, что чувствует Гена, но Гена чувствует только одно — его все заебало. Одиночество несет в себе разрушения. Последствия которых никогда по-настоящему не исцелить. Слава все ещё бегает, а Гена не понимает, почему.       Слава, наконец, смиряется, что нихера ему, в общем-то, не светит, пишет Гене: «Расскажи им всем, что я больше тебя не люблю», стирает и записывает дисс.       Слава сидит на перилах моста, добивая бутылку какого-то дешевого пойла, на окраине Питера, и давит в душе надежду, что Гена его найдет. Он так хотел с ним поговорить, без напускных улыбок и колких фразочек, просто поговорить, да хотя бы объяснить, что за херню он сделал тогда, но Слава позорно сбегает, крича что-то в духе «пора бежать», ловит попутку и просит гнать в самое отдаленное место, которое можно найти. Отдает всю наличку, на мелочь покупает в ближайшем ларьке пивас, и страдает.       В голове гудит, и кажется, что рядом проезжает машина, на горизонте светает, Слава не знает, сколько он тут сидит, но чёрт, неужели реально машина?       Слава не успевает обернуться, как ему прилетает сильнейший подзатыльник, из-за которого он чуть не падает. Его за шкварник сдергивают с перил, роняя на землю.       Гена, злой как чёрт, мокрый, запыхавшийся и мерзнущий Гена Фарафонов с размаху впечатывает кулак ему в скулу, вздергивая за воротник. — Я тебя, сука, ненавижу, — цедит он, а Слава больно ударяется затылком о железные прутья, почти с благоговейным ужасом глядя на Гену, — знаешь, сколько я надумал, пока искал тебя по всему Питеру, ебаный ты кретин?!       Слава моргает, ероша челку, и глупо смеется, отцепляя руки Гены от куртки. — Ты искал? Правда, искал? — Гена фыркает, поднимаясь с земли, и разворачивается, чтобы уйти к ждущему такси, потому что Карелин совсем охуел, и все его волнение улетучивается, оставляя место чистой злости, а Слава даже подняться с трудом может. Он судорожно вдыхает ледяной воздух, хлопая глазами. Прими уже грёбанное решение, он же сбежит.       Лёгкие жжёт, скулу жжёт, все как тогда, только теперь Слава уверен намного сильнее, да и рюкзака со спрятанными в нём стыдом и сожалением, у него с собой нет. — Гена, блядь, стой! — Слава подрывается и разгоняется так сильно, что врезается в Гену, который останавливается, услышав голос Славы. Он разворачивается и смотрит выжидающе, а Слава глубоко вдыхает, выдерживая взгляд Гены, хватая того за плечи, и тараторит: — Если что, можешь мне въебать и мы забудем, — он притягивает Гену к себе за шею, целует, крепко зажмурившись. — Слав, ты дебильный — наконец выдает Гена, когда Слава его отпускает, — ты бы хоть гребанный раз попытался меня послушать! Дебил, — повторяет Гена, схватив Славино запястье, чуть ли не волоком таща его к машине. — Так ты тоже? — Слава глупо хихикает под прожигающим взглядом, стягивая очки с макушки и надевая их. Гена вздыхает, господи, что он сделал такого в прошлой жизни? Наверное, что-то ужасное.