Seven "i"

Многие, многие тысячи молодых людей по всему этому глупому, погрязшему во лжи, корысти и низменных желаниях миру во всю глотку кричат о том, что они ненавидят. Ненавидят всех. Абсолютно всех, кто окружает их каждый божий день: на улице, на работе…дома. Серую толпу. Массу. Тупых и жалких представителей рода homo sapiens, от присутствия которых невозможно избавиться ни на минуту. Они гордо называют себя мизантропами. Это звучит так оригинально и модно, не правда ли? Они любят одиночество и очень часто повторяют, что им никто не нужен – зачем? Ведь это так здорово, когда ты предоставлен самому себе – полная свобода действий, никаких ограничений, никаких обязательств… и ты, как кондор в небесах, безмятежно паришь в вышине, осознавая свою уникальную исключительность, безграничные возможности и превосходство над теми, кто смешался с грязью там, внизу, прикованный к земле цепью привязанности и долга перед другими … Полновластные хозяева своей никчёмной жизни. Однако, крикливо порассуждав на эту тему в кучке таких же, как они сами, недалёких, твердолобых дураков, для коих понятия «одиночество», «независимость», «свобода» являются краеугольными камнями строения под чарующим слух названием «предел мечтаний», потешив таким образом свои псевдогениальные умы, эти до невозможности наивные в своих притянутых за уши суждениях люди день за днём, каждый вечер неизбежно расходятся в разные стороны и тихонько плетутся домой, в лоно семьи. И вот парадокс: почему-то никто из них совершенно не против того, что на пороге их неизменно встречает уставшая от домашних хлопот мать, взволнованная столь поздним приходом и тут же кидающаяся разогревать обед на плите. Никто из них не будет против присутствия в доме отца, налаживающего время от времени барахлящий телевизор и всегда, при первой же просьбе помогающего дельным советом. И вряд ли кто-то откажется от того, чтобы младший брат или сестра погуляли с утра с их собакой, которую, вообще-то, лет восемь или девять назад подарили вовсе не им. Закономерно, что все эти зелёные философы-одиночки, продолжая на людях поливать грязью своих самых родных и близких, тоскливым голосом расписывая все прелести жизни без надоедливых домочадцев и получая сочувственно-одобрительные возгласы в ответ, ни за что не признаются себе в том, что тихий, уютный вечер в кругу семьи, проведённый за чашкой чая с печеньем, переливчатым смехом и доверительной беседой едва ли не лучшее, что случалось с ними за всю их наискучнейшую, монотонно-однообразную жизнь. Ведь они ненавидят. Ненавидят всех. А когда говорят «всех», подразумевается, что исключения не делается ни для кого, верно? Или я что-то путаю? Пусть я не мизантроп, да и одиночество никогда не было моей стихией, даже наоборот – весёлая компания друзей для меня как глоток свежего воздуха, но… Честно признаюсь: мне по душе было многое из того, о чём эти люди так любят поговорить. Если уж совсем начистоту, то нравилось мне почти всё: бескрайний простор возможностей, личностные перспективы, отсутствие какого-либо контроля, нудных поучений со стороны семьи, надоедливой опеки, дурацких правил, долга родства, запретов…список невообразимо велик. Всё это приводило меня в восторг, за редким исключением пары-тройки моментов, насчёт которых я придерживался слегка иного мнения. Но эти слова… Свобода. Самостоятельность. Независимость. Они опьяняли меня. Они дурманили мой рассудок, доводя до умопомрачения, рисуя фантастические, завораживающие, притягательные в своей мнимой близости и доступности картины. Счастье. Торжество одинокой, но ликующей и неописуемо прекрасной в своём одиночестве человеческой души, развившейся без малейшего грубого вмешательства в её гармоничное существование. Лживые картины. «Свободы, дайте нам свободы! Дайте нам одиночества!» Глупцы. Какой свободы вы хотите? Свободы от чего? Свободы от кого? Вы просто не знаете, что такое абсолютная свобода. Вы просто не понимаете, что это значит – не иметь рядом с собой близкого человека. Вы просто не способны даже вообразить, что такое одиночество. Это белый лист. Это пустота. Это пустыня. Пустыня без конца и края. И человека, так жаждущего попасть туда и остаться там навеки, ждёт только одно. Смерть. *** Праздничное настроение незримо продолжало витать в морозном воздухе, и вокруг самодержавно царила волнующая предновогодняя суета. Повсюду гомон, веселье, случайные обрывки фраз, вырванные из разговора и по этой причине порой кажущиеся совершенно бессмысленными… Суматоха, воодушевляющая людей своим непрерывным движением и задорной энергичностью. Я картинно зевнул. Главный зимний праздник моей страны – католическое Рождество – уже отгремел, а Новый год в Америке не пользуется такой бешеной популярностью, как, например, в России, поэтому мне было, откровенно говоря, немного…ну хорошо, не немного, а просто ОЧЕНЬ скучно слушать, как другие взахлёб обсуждают предстоящее торжество. Вон как разошлись Белоруссия с Украиной, составляя праздничное меню, – аж искры из глаз летят. Впрочем, остальные участники собрания находились в точно таком же состоянии радостного возбуждения, которое полностью завладело светловолосыми девицами. Наблюдая за громко спорящими сестрами-славянками и слегка раскачиваясь на деревянном стуле, я и не заметил, как сзади ко мне неслышно подошёл их брат. – Америка… Я прямо вздрогнул от неожиданности. Вот умеет же пройдоха-коммунист подобраться к тебе так, что и не заподозришь об этом! – Эй, Россия! – я перевёл дух от резкого прыжка на жесткой поверхности сиденья. – Ты напугал меня до чертиков! Нельзя же так внезапно подкрадываться! Опять это его вечное выражение лица. Такое обманчиво безмятежное и как будто чуть подсмеивающееся над тобой. Меня давно уже волнует один вопрос: есть ли на свете кто-то, кто сможет хотя бы приблизительно понять, о чём он думает? – Прости, я не хотел, – русский чуть помедлил, задумчиво глядя в мои глаза, а потом вытащил руку из кармана пиджака и, мягко улыбаясь, протянул мне маленький голубой прямоугольник, украшенный причудливыми белыми завитушками. – Вот, держи. Я, немного помешкав, расцепил пальцы, успевшие сплестись в замок под моим подбородком, и взял у него миниатюрный бумажный конвертик. – Ты какой-то пасмурный сегодня. Всё в порядке? – Да, все окей, – отмахнулся я. – Мне всего лишь немного скучно, поэтому и настроя нет. Он кивнул. – Понимаю. Что ж… Надеюсь, это поднимет твоё настроение и загладит мою вину за то, что я тебя испугал, – при этих словах Россия смешно зажмурился, потом отвернулся и уже было направился в центр зала, но, словно вспомнив о чём-то важном, вдруг остановился и, повернувшись ко мне вполоборота, добавил: – Я буду очень рад тебя видеть. О чём это он? Я с недоумением проводил русского взглядом, наблюдая, как широкая спина постепенно удаляется от меня и замирает у противоположной стены в компании немца и француза, а после, ощутив ладонью легкое прикосновение, вспомнил про небольшой кусок картона, который до сих пор сжимал в руках. «Приглашение». Тисненая серебром надпись переливалась в свете электричества, радуя глаза приятным поблескиванием. В голове что-то тихонько щелкнуло. Зима. Конец декабря. Новый год. Ох, чёрт! Совсем забыл, из головы просто напрочь вылетело… У него ведь через два дня День Рождения! И я, по всей видимости, только что был приглашён. Погрузившись в тяжкие размышления по поводу острой необходимости приобрести подарок для именинника, я рассеянно наблюдал, как Украина с Бельгией (а куда делась Белоруссия?), стоя неподалёку, неспешно переговаривались друг с другом по поводу какого-то рецепта. Захлопнув записную книжку, Ольга благодарно улыбнулась. – Большое спасибо! Надеюсь, у меня получится сделать их так же хорошо, как у тебя…брату очень нравятся булочки, испеченные по твоим рецептам, – девушка бросила ласковый взгляд в сторону высокого, продолжающего переговариваться с державами Оси парня в чёрном деловом костюме, на шею которого был небрежно накинут светло-бежевый шарф. – Бельгийские пекарни – одни из самых лучших в мире! – Да что ты, пустяки какие! Не за что, обращайся, – бельгийка зарделась от комплимента и засмеялась. – И спасибо за похвалу, мне очень приятно это слышать! – Да… Жду не дождусь этого дня, – украинка тоже серебристо рассмеялась, искренне радуясь своим мыслям. – Для родных готовить вдвойне приятно. Даже не знаю, как это объяснить, но… – она перевела взгляд в окно, наблюдая, как хлопья пушистого снега, искрясь, кружатся в медленном танце. – Мы семья. И, несмотря ни на что, я люблю его. Очень-очень. И Наташу… Конец сказанной вполголоса фразы утонул в общем гаме, но это, по большому счёту, было уже неважно. Я смотрел на неё, на светленькую девушку с тёплой улыбкой, держащую в руках записную книжку, и где-то глубоко, в моём дремучем подсознании зародилась ещё не оформившаяся до конца, расплывчатая мысль о том, что мне тоже …мне тоже почему-то очень-очень хочется, чтобы у меня был кто-то, кто смотрел бы на меня такими глазами, кто-то, для кого я был бы самым-самым важным в мире, кто-то, к кому бы я мог прийти каким угодно, когда угодно и с чем угодно, и он принял бы меня. Кто-то, кто ради меня бросит всё и примчится с другого конца света на мой зов. Не успев толком осознать эту призрачную мысль, я отогнал её от себя, как назойливую муху, не придавая ей никакого значения. Но самое главное (я понял это гораздо, гораздо позже) – это то, что вот тогда, в этот самый момент меня впервые, слегка, едва ощутимо и совершенно неожиданно кольнуло в сердце нечто, отдаленно похожее на чувство зависти. Ведь я ещё не понимал тогда, что когда-то такой человек у меня был. И я сам, своими собственными руками оттолкнул его от себя, оттолкнул жестоко, грубо, не оставив ни единого шанса на прощение.