Seven "i"

Я научился делать вид, что мне всё равно. Судя по всему, у меня неплохо получалось, так как уже через полгода никто даже и не подозревал, что наш конфликт всё ещё приносит мне…некоторые неудобства нематериального плана. Я почти перестал ощущать что-либо, глядя, как счастливые, раскрасневшиеся от удовольствия дети снуют туда сюда по заснеженным улицам от лавки к лавке, заглядываясь на прекрасные рождественские побрякушки, а их родители, отослав любимое чадо поиграть, закупают детишкам подарки. С деланным безразличием я наблюдал, как веселится разношёрстная, от мала до велика детвора, радуясь приходу долгожданной весны, как ребятня пускает кораблики в ручьи. Я думал о том, как это глупо, и лишний раз напоминал себе, что не должен позволять своим мыслям перетекать в другое русло. Но тогда я, наверное, всё ещё ждал чего-то. Не признаваясь самому себе, смутно надеялся на что-то. По ночам, полностью окунаясь в вязкую глубину, в своих сны, которые контролировать, увы, был не в силах, по-прежнему видел одно и то же. Дом, стоящий неподалёку от дороги. Распахнутое окно и светлые занавески, которые легко пощипывает ветер, и вот я уже будто бы наяву слышу приглушенные, знакомые голоса, доносящиеся откуда-то из дальних комнат. Иллюзия так искусно смешивалась с явью, что я почти, почти уже верил было, но… Краски лениво смазываются, чёткие образы превращаются в расплывчатые кляксы, и летний день, обволакивающий меня душистой ложью, тает в сером мареве. Всё меняется, быстро, неумолимо, и теперь вокруг только давящее НИЧЕГО. Но в мглистой неизвестности я отчётливо ощущаю сырость и холод, и эти острые мелкие камешки, так глубоко и безжалостно впивающиеся в упёршиеся в землю ладони. Я чувствую жгучую боль в плече, разбираю невнятный отрывистый шум, закладывающий уши… А ещё... ещё я вижу. Вижу прямо перед собой бывшие некогда голубыми глаза, которые сейчас впитали в себя всю свинцовую серость грозового неба. Так и сложилось Времена посредничества постепенно канули в тускнеющее прошлое, уступив место первым личным встречам, осторожным и сдержанным. И если я, предельно ясно установив перед собой новые приоритеты и строгие границы, натренировав свою выдержку до совершенства, был абсолютно спокоен, не позволив ни единой лишней эмоции просочиться наружу, то он поначалу заметно дёргался в моём присутствии, всё время отводил беспокойный взгляд и покрывался пятнами. Знаете, я получал от этого зрелища некоторое садистское удовольствие. Мне было приятно осознавать, что моё присутствие причиняет этому сопляку какой-никакой, но всё же дискомфорт, заставляет его нервничать и ощущать неловкость. И мне нравилось думать, что хоть таким, совершенно безобидным по сути образом я могу отплатить ему за причинённые мне тягостные минуты. Кто бы мог себе представить, как сильно меня задевало отсутствие с его стороны хотя бы редких всполохов заинтересованности моей жизнью! Да никто. Это было никому не под силу. Отточив своё искусство до предела, я растягивал губы в вежливо-презрительной ухмылке, а внутри шевелился гадостный клубок из всякой тщательно хранимой мной под замком молчания дряни. Ведь не похоже было, что он переживает или скучает по…тому, что было раньше. Я чувствовал, как внутри в жарком пламени безвозвратно сгорает что-то, ещё недавно бывшее очень важным для меня. Ну что же…отлично. Прекрасно. Зато теперь все предельно ясно, и все фигуры встали на свои места. Ещё пару-тройку десятков лет долой, и мы вполне можем обменяться несколькими фразами по делу и – очень редко – без него. А мне уже даже и притворяться не надо было – такая удобная и весьма полезная черта характера, как совершенно неподдельное равнодушие ко всем и каждому, стала неотъемлемой частью моего существования. Мне и раньше, в общем-то, было плевать на многих, но сейчас мне стало плевать абсолютно на всех. Это так всё упрощает, что поневоле удивляешься, почему ты был так глуп до сих пор. В свою очередь, с той, другой стороны, не поступало никаких сигналов, способных насторожить, встревожить, попытаться расколоть покрывшую моё сердце плотную скорлупу отчуждённости, и мало-помалу я совершенно успокоился, принял существующее положение вещей как должное и был вполне доволен. Но вот тут-то, нежданно-негаданно, после двух с лишним столетий ровного течения реки бытия, метеорит из прошлого свалился в спокойное озеро моей размеренной жизни и по капле расплескал его на много километров вокруг. *** Внезапно начавшиеся звонки, пустой, бессмысленный трёп без особых причин и поражающее своей регулярностью настойчивое требование внимания с моей стороны. Я мог бы предположить, что этому идиоту просто нечем заняться (что, в общем и целом, было весьма похоже на правду), и повыводить меня из терпения представляется ему забавным и увлекательным делом. И я даже так подумал поначалу. После десятого…нет, после звонка пятнадцатого я всё-таки начал подозревать, что кто-то там, за океаном, окончательно утратил здравость рассудка и чувство меры. Болезненно скривившись от очередной телефонной трели и убедившись, что поблизости никого нет, я с чувством выругался, выключил мобильный и сменил сим-карту. Дальше – больше. В один отвратительный февральский день, сидя в кабинете и разгребая ежеквартальные бумаги на подпись, я вскинулся на нервный перестук в дверь. После краткого «войдите» внутрь заглянула моя помощница и, глупо похихикивая, просеменила к моему столу: – Это для Вас, мистер Керкленд. Я, запоздало отреагировав на странную интонацию, подозрительно взглянул на девушку и, не обращая внимания на её слова, поинтересовался: – С Вами всё в порядке? Я тщательно слежу за тем, чтобы среди моих сотрудников не было махровых идиотов и легкомысленных дураков, и поэтому с гордостью могу заявить, что у меня подобрался отличный штат работников. Я никогда никого не тиранил, но и не спускал ничего с рук, поэтому в отношении дисциплины царил абсолютный порядок. И вот, изучая лицо этой всегда аккуратно подобранной девушки, которую я знал как очень серьёзную и ответственную сотрудницу, я с раздраженным недоумением подмечал порозовевшие щёки и смеющиеся зелёные глаза, и гадал, что же такого фантастического могло произойти, чтобы вывести её из равновесия. Благо, она всё же нашла в себе силы не смеяться во весь голос. – Да, мистер Керкленд. Всё в порядке. Вот, пожалуйста, – она быстро положила что-то на стол и почти бегом покинула кабинет. Её еле хватило до порога, и через мгновение я прекрасно услышал взрыв развесёлого хохота, заполонивший приёмную. Следовало бы отдать девице должное, ведь она смогла продержаться до самой двери. Будь я на её месте, то не вытерпел бы и секунды. Но в тот момент я ещё не подозревал, что происходит, поэтому, сердито схватив бумажку, которую она принесла, я поспешил разобраться в этой дурацкой ситуации. …Спустя минуту, отбросив от себя картонку цвета фуксии, усыпанную блёстками и украшенную изображением страдающего ожирением ребёнка в перьях, я поспешил спрятать побуревшее лицо в ладонях. – Кретин! – ядовито шипел я, стараясь справиться с приступом бессильного гнева и глубокого стыда. – Кретины! Треклятый лягушатник, почерк этой винной хари здесь за километр слышно! К тихому похахатыванию за стеной присоединились теперь ещё и чьи-то визгливые смешки. Так и не придумав тогда ничего дельного (а точнее, сиюминутно осуществимого), я решил проигнорировать издёвку, не растрачивая попусту свои нервы. В том, что это была именно она (издёвка, то есть), я был уверен. Ровно как и в том, что в долгу я не останусь, отплатив им за позор в десятикратном размере. Я ошибался. Это действительно было приглашение, настоящее приглашение на реальный (хоть и не перестающий от этого быть дурацким) праздник. Осознание этого факта вогнало меня в некоторый ступор, так что я, опешив, отвечал на внезапный телефонный звонок скорее рефлекторно, чем обдуманно, и не слышал, что говорят мне в ответ. Кажется, у меня даже на секунду промелькнула мысль, что он расстроился, когда я, сбитый звонком с толку, сказал, что не приду. Но потом я опомнился, переменил наивное «расстроился» на более подходящее «беспричинно разозлился» и, отняв трубку от лица, поспешил нажать на сброс. Мне не нужны лишние проблемы. *** На том мартовском заседании, как сейчас помню, я чуть не свалился под стол. Было невыносимо тяжело. Я не спал почти три дня, пытаясь оперативно исправить нелепую ошибку подчинённых, ругаясь с чиновниками и переделывая документацию по региональному бюджету чуть ли не единолично. Моя усталость перешла все разумные границы, так что последние силы уходили на то, чтобы просто удерживать себя в вертикальном положении. Покидая конференц-зал, я чувствовал себя едва ли не самым вымотанным человеком на планете. Безумно хотелось упасть, забыться, и я, ковыляя на подкашивающихся ногах до машины, тихо благодарил небеса за то, что всё уже позади… И тут Америка выкинул свой очередной фортель. Сдерживать себя было бесполезно и, кажется, я успел пару раз плюнуть в него ядом. Мне было глубоко наплевать, но всё же… Нехорошее предчувствие, поселившееся во мне, продолжало расти. Но я упрямо выкидывал закрадывающиеся подозрения прочь из тяжелой головы. Что ж, в тот день он явно чего-то хотел от меня. Не от государства Англия в лице живого существа, не от потенциального экономического партнёра и делового коллеги, а от человека. От личности по имени Артур Керкленд. Но в тот момент я не думал об этом, просто не в состоянии был это делать – я исчерпал запас сил, и их совсем не осталось для требующей напряжения аналитической деятельности. А вот позже, пару дней спустя, сортируя файлы в мысленном архиве, я запнулся об этот крохотный нюанс. Абсурдные догадки и нелепые предположения тут же вихрем завертелись в голове, и тут же были отброшены на задний план по причине зашкаливающей глупости. Второстепенная, ненужная информация. Стереть. Точка. Но эти мысли всё зудели, зудели внутри черепной коробки, и я знал, что на горизонте появляется серьёзная проблема. Но я не хотел это принимать. Не хотел верить. *** Перед сощурившимися от напряжения глазами разбегаются однотипные, совершенно идентичные строки приказов и распоряжений. Глухой гул от ламп дневного света нестерпимо въедается в тишину, хочется спать. Как же хочется спать. Закрыв лицо руками и позволив себе на минуту прикрыть глаза, я вслушиваюсь в тихий, едва слышный шелест дождя. Мерный, убаюкивающий ритм плавно перебивает гудение ламп, и я из последних сил удерживаю себя в сознательном состоянии, чувствуя, что ещё немного – и я сломаюсь под натиском дрёмы. …Верно, я почти что на грани, опасно балансирую над омутом беспамятства. Усталый мозг начинает генерировать фантастические картинки, чьи-то образы, отблески, отзвуки… Я слегка потряс головой, прогоняя наваждение, но долговязая фигура в дверном проёме, которой здесь совершенно точно не может быть, никуда не исчезла. Неужели я не успел? Как же это скверно… Но коль скоро мне нечего терять, заведомо пустая фраза вырывается сама собой. – Что ты здесь забыл? И сон улетучивается, когда я предельно чётко слышу ответ на свой вопрос. *** Я не уверен до конца. Я пока не знаю точно, я ещё не разобрался, но… Мне кажется, я понял, чего именно он хочет. Это неважно, я знаю. Я безучастен, я вышел из игры много лет назад, кое-как смирившись с поражением. Мне больше нет до этого дела. Но по неизвестной причине удерживать своё хладнокровие с каждым днём становится всё труднее и труднее. Это лишь один из возможных вариантов. Один. Но я должен быть осторожнее. Я ни в коем случае не должен допустить ошибки. Абстрагироваться, полностью, до конца. Нет, Америка. Ты не пройдёшь дальше. Ты не сможешь, я не позволю. Я не дам тебе снова ударить меня по самому уязвимому месту. Я не повторю свою ошибку. Никогда. *** Миг, другой, третий… Минуты сменяют друг друга, мир продолжает жить, и мы все вместе, хотим того или нет, всё так же шагаем в будущее. Несмотря ни на что, упрямо движемся вперёд, кто по инерции, кто самостоятельными усилиями, а кого-то смело ведут за собой другие… Я часто думаю об этом, когда смотрю из окна на огромный город, дышащий, движущийся, вновь и вновь желающий чего-то. Вздохнув, я с усилием оторвал взгляд от окна и возобновил свой путь по коридору, углубившись в спутанные мысли. Эти несколько недель были на удивление спокойными, и я был несказанно рад такому раскладу. Нет, правда. К тому же, относительное затишье заметно притупило моё обострившееся чувство самосохранения, чуть-чуть расслабило меня, и я всё-таки решился вставить в телефон свою старую служебную сим-карту. Наверняка Алиса (моя помощница) не смогла предупредить всех о внезапной и, в свете последних событий, просто необходимой смене номера – до кого-то не дозвонилась, кто-то забыл изменить контакт в телефонной книге и прочее, прочее, прочее…Вот и посмотрим, кто остался «за бортом». Входящих оказалось не так много, и я, довольный, неторопливо шёл через приёмную по направлению к своему кабинету, на ходу удаляя старые смс. Одно голосовое с неизвестного. Странно. Мне редко оставляют сообщения на автоответчике. Что ж… «Прослушать». «Дорогой Арт-..ур! Так как ты упорно не хочешь брать трубку и уж тем более встретиться со мной, мне ничего не остаётся, как написать тебе…» По всей видимости, я замер на месте и простоял без движения до тех пор, пока приятный женский голос в динамике не сообщил мне, что новых сообщений больше нет. Я не понял, почему Алиса в молчаливом испуге пристально смотрит на мою руку, медленно опустившуюся вниз, и что за странный треск прозвучал только что у моего уха. Заполонившая всего меня холодная ярость, вперемешку с растерянностью и горчащей тоской, смела всё на своём пути. Последнее звено в череде нелепых событий подтвердило то, в чём я так долго не хотел себе признаваться. Лишь зайдя в кабинет, я заметил, что стекло дисплея на сжатом в руке мобильнике потемнело, и по нему ломаной паутиной расползлись глубокие трещины.