Оборванные нити

      Антон смотрит на собственную ладонь и поджимает губы. Сценка зашла немного дальше, чем планировалось. Осколки стекла вошли немного глубже, чем хотелось бы. Рядом сразу же оказывается Паша, что-то щебечет о врачах и о крови, но Антону на это как-то похер. Он смотрит на осколки, которые делят на несколько неравных частей его линии на ладонях. Блять.       Арсений оказывается рядом столь же стремительно, как и Паша, но к его появлению Шастун успевает сжать пальцы вместе, закрыть кровоточащие раны со стеклянным песком в них и усмехнуться. Было больно и неприятно, а больше всего было страшно. Арсений сжимал свою собственную ладонь, ощущая сначала покалывания, а после жжение. Он коснулся ладони губами. Врачи оперативно повытаскивали части стекла из руки и перебинтовали ее обширным куском бинта, погребая под собой и соулмейтовские линии жизни, которые вскоре начнет чесать Арсений, не выдерживая зуд. Он еще тогда поймет, что что-то пошло не так, что-то надломилось, но удостоверится в этом лишь дома.       Целуя заледеневшие пальцы Антона, Арсений проводит по открытым ранам подушечками своих пальцев.  — Больно? — тихо спрашивает Попов, наблюдая за сосредоточенным выражением лица Антона. Тот лишь поджимает губы и отрицательно кивает головой. Не больно, а страшно. Метки повреждены, и хер знает, чем все это может обернуться. Трудно сдержать свою раздосадованность после такого эмоционального дня. Антон был выжат как лимон, эмоций больше не хватало. Он уткнулся в плечо Арсению и тихо всхлипнул.  — Тише, чего ты? — спрашивает обеспокоенно парень, гладя свою родственную душу по худым плечам. Свободной рукой он сжимает здоровую ладонь Антона и чуть улыбается, пытаясь успокоить себя самого.  — Я ее оборвал, — сквозь слезы, душащие горло, шепчет Шастун в чужое плечо.  — И ты правда веришь во все это, что из-за пореза на руке ты вдруг разлюбишь меня? Антош, все это бред, — Арсений отстраняет от себя острое лицо и смахивает слезы своими пальцами. Целует след от каждой слезинки, затем скулы, губы. Подводит к лицу травмированную руку и заглатывает пару пальцев, обнимая их губами, скользя по ним языком, ощущая привкус крови.       Антон засыпает ближе к полуночи, заласканный и утихомиренный, а Арсений долго смотрит в стену. Где-то в глубине души на маленьких квадратных пуфиках сидят его страхи, как всадники апокалипсиса. Они выжигают душу своими черными глазами. Они пытаются затащить сознание Арсения во тьму, но ничего не выходит, когда Антон обнимает его торс руками, укладываясь на груди удобнее.  — Спи, идиот, завтра снова страдать будешь от недосыпа, — шепчет он, почти сразу же засыпая, и Попов с ним согласен. Будет страдать и завтра, и послезавтра. Только в хорошем смысле. Страдать по Антону, его поведению и выходкам, когда тот режет руки стеклами или страдает от мышеловок, когда тот бьется головой о стеклянные двери и низкие потолки, когда того едва не сбивает автобус, в последний момент из-под колес которого Арсений вырывает Антона. Не страдать по такому человеку невозможно, не упиваться каждым его словом, каждым вздохом и стоном во сне. И никакие оборванные нити на руках не смогут разрушить их совместного счастья.