К чёрту

      Тут нет дверей и окон, так же как и всего остального, что должно быть в нормальной квартире. Вместо стёкол на окнах — строительная плёнка, которая пропускает холодный декабрьский ветер, вместо гостей в рождественский вечер — один Канеки Кен, который сидит на краю дивана и изредка перелистывает страницы в книге. Едва ли это будет «нормальное» Рождество, о котором все говорят. От собственных мыслей Аято громко фыркает: слова «нормальное место» и «Аогири» плохо сочетаются. Звучит почти так же ужасно, как «Аято» и «нормальность», но его это волнует чуть меньше. Хотя на лучшее он не надеялся, а вот на худшее — да. И оно случилось.       Взгляд задерживается на Канеки всего лишь на секунду — он и так уже порядком надоел за последнее время. Ещё выражение его лица раздражает: он изображает из себя великого мученика, героя трагедии. А ещё его улыбка бесит до чёртиков. Она в одну секунду варьируется от улыбки самого понимающего человека на Земле до хищного оскала маньяка-садиста, и кости начинают ныть от неприятных воспоминаний. И Аято всё хорошо помнит, но Канеки он не боится. Хотя боится, но себе в этом не признается. Думает и говорит, что ненавидит — ему так проще.       По комнате гуляет ледяной ветер, и Аято сжимает зубы, утыкаясь лбом в подушку, и кутается в одеяло. Холодно, даже чертовски холодно, и тело бьёт крупной дрожью, а ещё рана на рёбрах немного кровоточит. Регенерирует, но медленнее, чем хотелось бы. Он зажимает её плотнее, и с губ срывается болезненный вздох, а Канеки моментально разворачивается к нему. Он втягивает воздух шумно и глубоко, явно улавливая в нём запах крови. Аято становится неуютно — мало ли какие мысли могут быть в его голове. Но Канеки быстро отворачивается, изображая непричастность, и внезапно произносит:       — Рождество принято праздновать в кругу семьи. — Голос у него безэмоциональный. Таким о праздниках говорить не стоит.       Реакция Аято не заставляет себя ждать:       — К чёрту иди.       Он злится моментально от одного только его голоса или взгляда, любой мелочи, которая направлена в его сторону. Даже когда слышит его имя от кого-то другого.       Канеки игнорирует — он часто это делает, — продолжая мягко говорить:       — При других обстоятельствах я думаю, что я бы купил тебе подарок. — Тихо смеётся в конце, показывая, что это шутка.       Он, как обычно, пытается разрядить атмосферу своей глупостью, считая, что это именно то, что поможет убогому месту и убогим отношениям.       Аято в очередной раз убеждается — шутки у него идиотские и сам он идиот. Ещё пара таких глупостей, и он не сможет сдержаться. Кровь начинает кипеть, а ладони рефлекторно сжимаются в кулаки.       — К чёрту иди, — сквозь зубы монотонно повторяет он.       Резко развернувшись, Канеки слабо улыбается и, пристально глядя ему в глаза, цедит по буквам:       — Может, скажешь что-то другое? — Его голос моментально становится твёрдым, ледяным, такое бывает только в редких случаях, когда он действительно злится. Тогда, как и сейчас, его слова становятся больше похожи на приказ, чем на вопрос или просьбу.       Вспомнив математическое правило, — Тоука когда-то говорила: «От перемены мест слагаемых сумма не меняется» — Аято соглашается:       — Хорошо. — Но через секунду его губы растягиваются в злорадную ухмылку. — Иди к чёрту, Канеки-кун.       — Ничего нового, — сдержанно комментирует Канеки, а Аято сворачивается клубком, натягивая одеяло выше, искоса наблюдая за ним. Он откладывает книгу и переводит взгляд на окно, пытаясь увидеть что-то сквозь грязный полиэтилен. Через минуту на его губах возникает по-детски мечтательная улыбка. Аято не может сдержать злорадный смешок — Канеки выглядит удивительно нелепо. Но он игнорирует и говорит будто бы сам себе:       — Было бы хорошо, если бы пошёл снег.       Хотя в разговор Аято вступать не желает, но огрызается моментально, на рефлексе, который не может перебороть. Это же говорит Канеки — удержаться невозможно. Особенно когда выражение его лица такое глупое.       — И стало бы ещё холодней.       идиот! — хотел бы добавить он, но нет.       — Ты замёрз? — заинтересованно переспрашивает Канеки и нелепо вертится на месте, словно выискивая что-то, но через минуту замирает, видимо, не обнаружив ничего нужного. Теперь очередь Аято игнорировать. Терпения — особенно у Киришим — не хватит, если постоянно отвечать на глупые вопросы вроде этих.       — Да? — настойчиво переспрашивает Канеки, но Аято вновь молчит, не желая признавать в себе мелкую слабость. Или что-то, что делает его похожим на обычного человека.       Встав коленями на диван, Канеки наклоняется к его лицу и упирается ладонями по обе стороны от его головы. Это не пугает — в темноте улыбка его кажется лукавой и чуть-чуть хищной или, может, это из-за яркого блеска в его пустых глазах. Его движения плавные и изящные, и пахнет от него чем-то по-домашнему или по-родному (Тоукой?) нежным. Сейчас это больше смущает, и Аято вжимается в постель, чувствуя, как краснеет лицо. Он открывает рот, — по привычке хочет послать его — но вспоминает, что не поможет, ведь Канеки привык и всегда терпит.       — И что ты, мать твою, делаешь? — шипит от злости.       Собираясь ударить ему в живот, Аято сгибает правую ногу, но медлит, правда, всего на секунду. А Канеки быстро кладёт руку на колено, крепко сжимает его, показывая, что этого не стоит делать, и Аято подсознательно соглашается. Он щурится, пытается смотреть ему в глаза. Не выходит, и Аято отворачивается, беззвучно повторяя: свали ты к чёрту, канеки кен, прямо к чёрту, чёрту, к чёрту.       Канеки мягко ложится позади и кладёт руку на плечо. Его ладони медленно спускаются к талии, и он одним резким движением тянет его на себя, плотно прижимая к своему телу. Кончиками пальцев он поддевает края водолазки, а Аято вздрагивает от горячих прикосновений на собственной холодной, покрытой мурашками коже. Он нервно выдыхает, сжимая в руке простыню, и пытается спрятать лицо в подушку, чтобы не показать своего смятения — происходящее выводит из и так шаткого равновесия.       В комнате тихо, слышно только дыхание Канеки возле уха. Он дотрагивается до его ступней своими, согревая их своим теплом. Его ладонь пробирается под водолазку и скользит по животу, пересчитывая кубики. Она горячая, ощущения кажутся острыми, обжигающе сильными, и Аято вздрагивает от каждого движения, кусает губы, чтобы не издать лишний вздох и показать, что происходящее нравится.       — Хочу тебя согреть. — Его голос шипящий, едва слышный, шепчет в самое ухо. — Так ведь лучше? — Он смазано дотрагивается до щеки.       Канеки определённо бесит. Аято не успевает заметить, как тело расслабилось в его руках: дрожь прекратилась, больше не холодно и послать его хочется значительно меньше. Но всё равно хочется. Привычка.       — Иди к…       — Можешь не продолжать. Уже иду к чёрту. — Канеки смеётся, продолжая тереться носом об его щеку, а Аято нервно дёргает плечом, желая для профилактики мощно ударить ему в челюсть так, чтобы как минимум лишить его пары зубов. Удар получается слабым — Канеки даже не реагирует. Его сухие губы скользят по нежной коже на шее, неприятно покалывая её. Он не кусает, не целует, просто прикасается, словно успокаивая. Аято демонстративно фыркает — будто бы ему это нужно!       Конечно, нужно.       Канеки продолжает сильно прижимать к себе, не давая ни шанса на освобождение. Крепко стискивая его ладонь, он переплетает пальцы и играючи обводит ногтем кольцо на мизинце, а Аято хочет сломать ему руки, ноги, шею и все остальные кости, но не сейчас, а чуть-чуть позже. Сейчас он хочет спать.