Тайна Оболенского Университета

Прага — один из красивейших городов мира. Согласно легенде он был основан мифической княгиней Либуше. На самом деле первый Пражский град (деревянную крепость) построил князь Борживой из рода Пржемысловичей, и произошло это во второй половине девятого века. Не прошло и сотни лет, как на противоположном берегу реки Влтавы возникла еще одна крепость — Вышеград. Со временем в окрестностях обоих замков стали строиться поселения ремесленников и купцов, которые постепенно разрастались, образуя единый город. Темные средние века стали для Праги поистине «золотым веком». Благодаря правителю Священной Римской империи Карлу Четвертому Прага стала крупнейшим городом, превосходившим по размеру Париж и Лондон того времени. По инициативе этого умного и образованного монарха был основан ряд важных учреждений, в том числе Пражский университет — первый в Центральной Европе. Одним из первых ректоров университета был проповедник и идеолог Реформации Ян Гус, которого в тысяча четыреста пятнадцатом году обвинили в ереси и заживо сожгли на костре, что стало одной из причин гуситских войн. Гуситы в конечном счете потерпели поражение, а чтобы укрепить католицизм, в Прагу пригласили орден иезуитов. В семнадцатом веке в городе вспыхнуло восстание протестантского дворянства против правящей династии Габсбургов, вылившееся затем в Тридцатилетнюю войну, после которой Прага начала приходить в упадок. Оживление города началось только в восемнадцатом столетии. Девятнадцатый век протекал под знаком чешского национального возрождения и роста гражданского самосознания. Монаршая власть в стране продолжалась до тысяча девятьсот восемнадцатого года, пока Прага не стала столицей независимой республики. После Второй мировой войны последовали четыре десятилетия коммунистического режима. В знаковом восемьдесят девятом году произошла «Бархатная революция», после которой Прага живет новой историей. Но город сохранил в себе свидетельства каждой исторической эпохи. Архитектура готики с одной стороны, с другой — классицизм, модерн и соцреализм. Сама по себе Прага является культурной ценностью. Хозяйка нашей квартиры воодушевленно рассказывала нам с Димой про свой город. Она оставила для нас большую карту, где были отмечены все главные достопримечательности, и пометила крестиком рестораны, советуя обедать и ужинать именно в них. Когда она наконец ушла, я смогла осмотреться в своем временном доме. В нашем распоряжении была уютная однушка с небольшой кухней и смежным санузлом. Гостиная, а по совместительству спальня, оказалась настолько маленькой, что почти все пространство в ней было занято кроватью. — Надеюсь, ты сказал, что нам нужна раскладушка? — недовольно глядя на пышную, как торт, кровать, вопросила я. — Лер… Ну какая раскладушка? Мы же женаты, легенда… — Хорошо, но по легенде ты храпишь и спать со мной в одной комнате не будешь! — отрезала я, а Дима только закатил глаза. — Нет раскладушки — придется тебе спать на полу. — Лер… — Давай лучше поговорим о нашем деле и выработаем план действий. — Хорошо, только предлагаю сделать это за кофе. У нас тут неплохая кофемашина. Смирнов направился на кухню, а я пока разобрала свои вещи. Безумно хотелось сходить в душ и смыть с себя самолетную пыль, но я решила сначала выпить крепкого американо. Приготовив сменную одежду и туалетные принадлежности, я пошла к Диме, чувствуя приятный аромат свежесваренного кофе. — С сахаром? — поинтересовался Индюк, ставя передо мной дымящуюся кружку душистого американо. — Нет, спасибо. — Сливки? Молоко? — Снова нет. — Как хочешь, — пожал плечами Смирнов и уселся напротив меня, демонстративно отправляя в свою кружку одну за другой ложки сахара. — Столько сахара вредно, — не удержалась я на четвертой ложке. — Мне приятно, что тебя беспокоит мое здоровье, — отозвался он. — Не хотелось бы, чтобы с тобой что-то случилось до того, как мы закончим наше дело. — А потом, хочешь сказать, тебе будет все равно? — Потом пей кофе хоть со всей сахарницей! — съязвила я, и Дима обиженно отвернулся, делая глоток своего приторного пойла. — Давай лучше поговорим о деле, — холодно сказал он. — С чего начнем? Где будем искать манифест этого Браге? — Ты прав, не нужно терять время, — в тон ему ответила я и решила зайти с исторического ракурса. — Пражские иезуиты развернули свою деятельность в Клементинуме. Там же, судя по записям, Кониас Браге общался со своими последователями и обучал Петра Оболенского. Я уверена, что где-то в этом месте и спрятан манифест. — Но где? — Клементинум как иезуитский коллегиум возник в тысяча пятьсот пятьдесят втором году на месте часовни Святого Климента, отсюда, кстати, и его название. В восемнадцатом веке был построен ряд зданий: астрономическая обсерватория — в двадцать втором году, Зеркальная капелла — в двадцать четвертом, университетская библиотека — в двадцать седьмом, метеостанция — пятьдесят первом и годом позже — математический музей. Все эти здания уже застал Кониас Браге, так что манифест может находиться в любом из них. — Ты предлагаешь забраться в Клементинум и исследовать его весь? — Конечно, нет! Его общая площадь двадцать тысяч квадратных метров. Это просто нереально. Мы должны идти за манифестом, будучи уверены в том, где он находится. — Давай думать логически, где мог его спрятать этот Браге… — По логике вещей, манифесту самое место в библиотеке, но мы не можем быть в этом уверены. Сейчас Клементинум работает как музей. Туда водят экскурсии, правда, сегодня, а может и завтра, он закрыт. Католики отмечают Рождество. А вот послезавтра предлагаю пойти в Клементинум как туристы. — Хорошо. Согласен. Но что нам делать эти два дня? — Тебе моя идея покажется странной, возможно, даже безумной, но что если нам погулять по красивому Рождественскому городу? К тому же, нужно купить продукты и где-нибудь перекусить. — Да, поесть я бы не отказался. — Вот и славно. Но если ты не хочешь гулять — ничего страшного, я могу сама посмотреть город, а ты займешься своими делами. — Еще чего! Это опасно! — тут же возразил Смирнов. — Мы не в Оболенке, где кругом убийцы, — усмехнулась я. — Тут другая страна. — Все равно, — отрезал Индюк, — одна никуда не пойдешь. И в душ я первый, а ты жди. Когда мы с Димой вышли в город, уже вечерело. Кругом сверкали рождественские гирлянды, из небольших ларьков разносился аромат пряного глинтвейна и копченых колбасок. Голод с новой силой напомнил о себе, и мы отправились на поиски какого-нибудь кафе. Я хотела есть настолько, что была готова зайти в первую попавшуюся забегаловку, а их было немало: почти на каждом доме красовались яркие вывески и стенды с меню традиционных чешских блюд, но Индюк целенаправленно проходил мимо всех ресторанчиков, за что так хотелось его убить. — Дим, куда ты идешь? Смотри, какое милое кафе, там столики… — Нет, Лер, пойдем дальше, — строго сказал он. — В кафе в Москве насидишься. — Хорошо, тогда где ты предлагаешь есть? Или хочешь, чтобы я умерла с голоду? — В отличие от тебя, я не такой жестокий, и твое здоровье мне небезразлично, — съязвил он. — А идем мы в пивницу. — В пивницу? — удивилась я, на что он только закатил глаза. — Ланская, ты невыносима! — простонал Дима и взял меня за руку. — Мы в Чехии, в Праге — городе пива, и я планирую как следует его продегустировать. — Майор Смирнов, вы же на задании, — усмехнулась я. — Сама сказала, что твой иезуитский крематорий сегодня не работает, — ответил он. — Клементинум, Дима! Клементинум! — Он самый. Мы прошли еще несколько улиц, пока не заметили одну небольшую пивную в цоколе дома средневековой постройки. Антураж места полностью соответствовал ожиданиям Индюка, и он, не раздумывая, потащил меня туда. Небольшой полуподвал до отказа был забит людьми. Со всех сторон доносились фразы на английском, немецком, французском, русском и прочих языках. Здесь были молодые шумные компании, люди почтенного возраста, одиночки и парочки. Я боялась, что мы не найдем места и придется снова идти искать пивнушку Индюку по вкусу, но нам повезло и удалось устроиться за небольшим столиком в конце зала. Дима с важным видом взял меню и стал выбирать нам обед. На мои уверения, что я обойдусь салатом и супом, ФСБшник сделал многозначительный взгляд и, повернувшись к молодому официанту, заказал за меня. — Сумасшедший! Я столько не съем! — ужаснулась я, когда передо мной поставили огромное блюдо с ароматной рулькой, разного вида кнедликами, тушеной квашеной капустой и чем-то еще. — Ланская, кончай корчить принцессу и ешь! — возмутился Смирнов. — Это же такое лакомство! Печеное вепрево колено! — Дим, давай на двоих, а? — Да, что же с тобой делать, Ланская? Попробуй сначала, а потом уже решай — делиться или нет! Дима посмотрел куда-то мне за спину, и тут перед нами показался официант с точно такой же рулькой для Смирнова. В отличие от меня, майор не стал долго думать и сразу накинулся на обед. Мясо действительно оказалось очень вкусным, но мне хватило и половины порции, а вот Дима съел свое колено, а потом без стеснения доел мое. Удивительно, как только в него столько влезло, ведь после того, как ФСБшник расправился с рулькой, попросил порцию жареного сыра. В пиве Смирнов себе также не отказывал. Четыре огромных бокала темного и бехеровка как аперитив. — Ну вот, Ланская, это я понимаю… обед! — откидываясь на спинку стула и поглаживая себя по животу, довольно проговорил Смирнов, растягивая каждое слово. — Это какая-то кулинарная вакханалия, — со вздохом ответила я, чувствуя, что мне потребуется время, чтобы подняться из-за стола. — Эта еда даст сто очков фору правильной Оболенской пище. — Тут с тобой не стану спорить. — Ну хоть в чем-то, Ланская, ты со мной согласна, — усмехнулся Индюк и кивнул официанту, чтобы тот принес счет. — Может быть, ты прекратишь обращаться ко мне по фамилии? Меня Лера зовут, — разозлилась я, чувствуя себя нашкодившей школьницей от такого обращения. Этим вечером Индюк явно перебарщивал. — А мне очень даже нравится, — расплылся в улыбке он и, громко царапая стулом пол, придвинулся ко мне, — возбуждает, знаешь ли… — Ты пьян, — поморщилась я. — Да, пьян тобой, Ланская. Смирнов взял мою руку и попытался поцеловать тыльную сторону ладони, но я изловчилась и отвесила нерадивому ухажеру по носу щелбан. Он хотел возмутиться, но в этот момент официант опустил перед Димой папку со счетом, и пока он расплачивался, я вышла на улицу. Мы бродили по прекрасному городу до позднего вечера, любуясь праздничной иллюминацией. Дима не раз пытался взять меня за руки или обнять, но я не поддавалась его настойчивым ухаживаниям, хотя чувствовала, что моя броня начинает сдавать. Нет, я все еще злилась на то, как Смирнов поступил со мной, помнила о данном себе слове ограничить отношения исключительно рамками расследования, но моя глупая влюбленность, как оказалось, не умерла. Возможно, все дело в романтике вечерней Праги, но мое сердце снова стучало сильнее, когда Дима оказывался рядом. На одной из улиц Смирнов купил нам по трдельнику, национальной чешской сладости, и по большому стакану горячего глинтвейна. Мы оба замерзли, но возвращаться домой совершенно не хотелось. — Ланская, слушай, я, конечно, не любитель всего этого зодчества, но смотри, какой красивый дворец, — указал Смирнов на другой конец улицы. — Это муниципальный дом, — улыбнулась я, любуясь шикарным зданием эпохи модерна, о котором как раз недавно читала. — Очень красиво, — заметил Дима. — Да. Внутри должно быть так же. Я читала, что интерьеры украшают красивейшие фрески и скульптуры. Кстати, тут располагается концертный зал имени Сметаны, он считается одним из лучших в Чехии. — Он работает? — Должен. Давай посмотрим, что тут дают, — я потащила Индюка к афише на входе. — Вивальди. Времена года. Обожаю… — завороженно произнесла я. — Что это? — хмуро спросил Дима. — Там-та-та-та-та-там… та-та-та-та-там-та-та-та-та, — попыталась напеть я. — Танцевать у тебя получается лучше, — фыркнул Смирнов, — но, в принципе, я понял. — Тебе никто не говорил, что ты некультурный хам? — возмутилась я. — Только вчера мать мне это сказала, — довольно заявил он, словно только что отхватил комплимент. Мы пошли дальше к рождественским палаткам. По пути увидели мужчину, который готовился играть на бокалах с водой. — Давай послушаем? — взмолилась я. — Хорошо, ты слушай, а я куплю нам еще глинтвейна, — сдался Дима, — только не вздумай куда-нибудь уйти. — Хорошо. Мужчина оглядел толпу и провел пальцем по одному из бокалов, и тот отозвался протяжным звоном. Он повторил все то же с соседним бокалом и еще одним, и еще… Средневековая площадь наполнилась прекрасной музыкой. Я, как завороженная, наблюдала за игрой необычного музыканта и даже не заметила, как вернулся Индюк. Он протянул мне горячий стакан с пряным вином, и мы пошли дальше. Дойдя до Клементинума, мы посмотрели расписание экскурсий и даже попытались заглянуть внутрь через ворота, но ничего толком не увидели. От Клементиума мы двинулись к Карлову мосту, но сегодня решили не гулять по нему. Усталость взяла верх, и мы двинулись в сторону дома. На этот раз Индюк уступил мне душ. Лед на моем сердце постепенно оттаивал, чувства к Индюку возрождались с новой силой, и мне не нравилось это. Нужно было остудить себя, и я повернула вентиль, сменяя горячую воду на холодную. Помогло. Голова протрезвела, и ненужная влюбленность попала под арест сурового разума. Я вышла из душа, и Индюк ушел в ванную. Пока его не было, я сложила на полу подушку и одеяло для Смирнова, а сама забралась на кровать, укрывшись пледом. Усталость от насыщенного дня была так велика, что я не заметила, как уснула. Где-то остатками сознания я понимала, что теперь лежу на кровати не одна, что поверх легкого пледа опустилось тяжелое одеяло и спина оказалась прижата к горячей мужской груди. Но мне слишком сильно хотелось спать, чтобы ругаться и прогонять Индюка на пол. Пусть спит рядом, а завтра… Завтра его ждет казнь!