Хосок не чувствует

      Хосок не чувствует.       Нифига.       Хотя должен.       Хоть что-нибудь.       Лидер подходит, обнимает его за голову, к себе притягивает, утыкается носом в макушку хосочью и замирает. Носом запах его втягивает, наслаждается. Его, лидера, иголками нежность прошивает. А Хосок не чувствует. Нифига. И это хреново вообще-то. Потому что Хосоку хочется чувствовать. Потому что он-то знает, как должно быть. Он знает, как бывает. И хочет такое еще раз. Но к Намджуну.       Лидер на сцене стоит, такой высокий, огромный просто. Стройный и крепкий. И красивый такой. Улыбается так счастливо, без деланого веселья, без показного такого, к которому все уже привыкли, думая, что только так он и умеет. Оказывается, не только так. Просто, видимо, раньше эту улыбку нечем было наполнить. А сейчас есть, чем. И поэтому она такая просто счастливая. И все.       А Хосок нифига не чувствует.       Лидер болтает на английском легко, интервью раздает направо-налево. Хосок засматривается на него. Залипает даже. Такой он крутой у них, лидер бантанный. Гукки вообще с открытым ртом каждому слову его внимает. И глаза горят мерно так: это у макнэ режим обучения активирован, впитывает в себя новые знания, умения, навыки.       Хосок смотрит, восторгается, гордится. Но ничего такого он не чувствует. Ничего такого, как уже однажды было. Когда по залу аэропорта идут, лидер Хосока за плечи обнимает. Вроде как по-дружески, по плечу похлопывает. Толпа верещит, страшно накатывает. Кажется, еще чуть-чуть, и они хлынут. Их так много, что если каждый протянет руку, чтобы дотронуться до Хосока, то от него мелких кусочков не останется. Лидер плечо Хосока сжимает, а над кромкой черной маски у него такой взгляд, что толпе сильно не поздоровится, если с головы Хосока хотя бы волос упадет.       И Хосок вроде должен растаять от такого рыцарства, но не чувствует нифига. Чувствовать он начинает в субботу с утра.       Без подготовки причем, сразу. Ни с того, ни с сего. Его как перед фактом ставит собственное сердце: менеджер звонит и сообщает, что Намджун в больнице и нужно, чтобы кто-то привез ему туда вещи и документы.       Хосок срывается с места и несется в комнату за сумкой с вещами. И пока он впихивает батники и джинсы в сумку, его мелко трясет и давит грудь всхлипами. - Что стряслось с Намджуном? – Хосок хочет знать и боится одновременно. Потому что если что-то плохое, то Хосок этого не переживет. Он это знает сейчас точно. Он это чувствует. - Надеюсь, ничего страшного, а? – теребит он за рукав куртки менеджера, сидящего на переднем сидении рядом с водителем. А тот плечами пожимает.       И Хосок чувствует. Панику. Как она подбирается мурашками к самой кромке волос. Как добавляет громкости сердцебиению настолько, что его стук сабвуферами под ребрами отдается.       В больнице холл огромный, сверкает поверхностями. Даже если туда пробираешься с подземной парковки, все равно ощущение торжественной серьезности обрушивается на голову сразу. В каждой встречной медсестре видишь угрозу плохих новостей.       И Хосок чувствует. Как во рту пересыхает, дыхание становится истеричным каким-то, будто одновременно и нагнетает слезы в глаза и пытается не пустить их пролиться дорожками по щекам. Такое беспокойство чувствует, какого за себя самого никогда не чувствовал.       Он дверь в палату боится открыть. Менеджер спокойно обходит его и входит в палату, а Хосок на пороге мнется и через его плечо одновременно и высматривает, и боится высмотреть. И высматривает. Мона на больничной койке, улыбающегося во всю рожу и вполне себе здорового. Хосока аж злость захлестывает: он так переживал, а Намджун сидит тут и лыбится как обезьяна. Потом видит ногу его перебинтованную, и сердце опять сабвуферы включает. - Привет, - машет ему рукой довольный Намджун. – Ты привез мой батник голубой?       Хосок кивает, а сам к постели его садится и молча слушает о том, как Мон ногу потянул, как медсестре автограф давал для дочери, и что ему пару дней придется на инвалидной коляске покататься.       А когда из палаты выходит врач, а за ним оба менеджера и директор, Хосок вдруг притягивает Мона к себе, за голову обнимает и утыкается носом в его макушку. Вдыхает его запах, такой родной, и понимает, что все это время чувствовал. Просто чувство было совсем другое. И поэтому он его немного не узнал.       А Намджун сначала расстраивается, когда понимает, что то, что в груди у Хосока клокочет, - это слезы с какими-то тихими рыданиями, а потом ему становится очень счастливо. Потому что он-то думал, что Хосок не чувствует нифига. А он, оказывается, чувствует.