Panem after

Sometimes you want to love Sometimes you want to smile Sometimes you want to hate Sometimes you want to cry Sometimes life wants you die

Скрипучие качели в Деревне Победителей играют заунывную мелодию Дистрикта-12. От нее сжимается сердце и перехватывает дыхание. Конечно, Двенадцатый уже не похож на те руины, что были после бомбежки – кучи хлама, смешанного с землей и кирпичным камнем; обгорелые стены полуразрушенных зданий, жилых домов и развалины Дома Правосудия богато усыпанные человеческими костями – всё активно восстанавливает их новое правительство. Тела, которые еще можно было распознать, похоронили на кладбище. Но их было так мало... Оставшиеся горы сгребли хозяйственные машины в одну яму на Луговине – обломки домов, обгоревшую мебель и человеческие кости. Получилась братская могила. Могила памяти. Гейл Хоторн помнит всё. Он видел. Присутствовал. Планолёты сбрасывали бомбы с немыслимой частотой. Это был смертельный дождь – пылающий жидким огнем, разъедающий, всепоглощающий, разящий. В мгновение Двенадцатый вспыхнул, как спичка, пожирая всё и всех в ярко–красных сжигающих объятиях. Он только успел вывести чуть меньше девяти ста человек, другие либо отказывались с ним идти, либо прятались по домам. Времени на уговоры и поиски не хватило, и когда дистрикт объяло огнем и взрывами, он слышал их голоса, ужасающие и нечеловеческие. Кажется, что слышит до сих пор. Конечно, теперь это только отдаленное мутное воспоминание, которое еще живо в его умирающем мозгу и теле. У Гейла последняя стадия рака. Неизлечимая. Этой болезни чёрт знает сколько лет, а лекарства против неё всё никак не придумают. Медики. Медицина в Капитолии хорошая, и врачи разъезжаются по всем дистриктам лечить людей и ему помогают ослабить болезнь. Только ему надоело. Надоело укрываться от смерти, что дышит ему в затылок. Надоело ловить на себе сочувствующие взгляды. Надоело принимать по сотне препаратов в день и выслушивать ворчание Хевенсби, что пропустил прием суперважного лекарства. Осточертело до невозможности. Знали бы они все, что его лекарство здесь. Живет рядом со своим любимым мужем и детьми. Всё так же ходит на охоту с подросшим сыном, сажает любимые примулы с дочкой, которая так похожа на неё, и часто замирает от ужаса, уставясь в одну точку и вспоминая все ужасы Голодных Игр. Игры давно кончились. О них не узнают их дети и их внуки. О них будут говорить, как о чем–то невозможном и ирреальном. О них будут вспоминать реже, но участвующие – разбитые и искалеченные – предпочтут промолчать. Не за чем другим знать. Благодаря Огненной Китнисс. Она прожгла душу насквозь, отдаваясь зову революции, но о ней не говорят. Не принято. Народ Панема совершил освобождение, не она. Один человек не выигрывает воин, не меняет историю, не может выделяться на фоне других. Капитолий прославляет равенство и изживает отголоски деспотичной власти Кориолана Сноу, человека, что канул в лету, захлебнувшись собственной ядовитой кровью. Хоторн стоит неподвижно уже должно быть час. Всматривается в темноту. Дом, где живут Пит и Китнисс давно спит. Они ложатся рано, укладывают детей и выключают свет. Совсем не в его привычке. Гейл ложится под утро и просыпается к полудню, чтобы снова делать то, что совсем не хочет. Принимать жителей дистриктов по насущным делам, согласовывать новые законы, выслушивать просьбы и жалобы. Иногда Гейл забывается и чувствует себя прежним. С горячим сердцем и неистовой душой. Он помнит себя таким, но образы размываются, расплываются за гранью сознания. И он приходит сюда. Снова и снова. Полы длинного плаща развиваются на ветру. Она придет, он знает. И она приходит, обнимает, утыкается носом в мужскую твердую грудь. - Привет, кис-кис, - привычно здоровается он, улыбается. Она жмется сильнее, обхватывает плечи еще крепче. - Дистрикт преобразился, стал лучше и мне больше не надо приезжать так часто, - шепчет он. – Ты словно прощаешься со мной, – хитро прищуривается она, но тут ее улыбка сползает с лица, когда она замечает грусть в его глазах. – Прощаешься? Слово произносится с невыразимой болью и отчаянием. – Ты так просто от меня не избавишься, Кис–кис, – треплет ее за щеку. Китнисс расслабляется. Но верит ли она его лжи? Она невероятно умна и проницательна, даже сейчас он не может ее обмануть. Ему хочется сказать ей правду о болезни, поведать о жизнь в нем угасает и что с недавних пор он отказался от поддерживающих , но не хочется принимать ее жалость. Ведь она жалостливая. Уж слишком много жалости и скорби вокруг него. Ее жалости он не хочет. Между ними не любовь. Это нечто большее, объединяющее. И Хоторн не чувствует, что девушка обманывает Пита, находясь с ним пару часов в ночное время. Ведь они почти не говорят. Им не нужно. Просто сидят рядом на их месте у озера. Китнисс, как и прежде, бросает шероховатые черные, серые, коричневые камушки в мерцающую от лунного света воду и склоняет голову на его плечо. Между ними слишком много всего. Так навсегда и останется. Пока у него есть это краткое время помнить о ней.