Эмоциональный контекст

2639 день. Когда-то более шести лет назад, получив самую желанную в целом мире работу и, поняв, что не справляюсь, я дала себе зарок — продержаться 30 дней и станет легче. Продержаться 30 дней, и я смогу продержаться и дальше. И с тех пор начался мой отсчет. В одном я точно просчиталась. Легче не стало. Ни через 30 дней, ни через 300. Лишь природное упрямство, сила воли и искренняя уверенность в том, что я нахожусь на своем месте, не дали мне отступить ни тогда, ни сейчас. Отсчёт я продолжила. В какие-то дни как дань странной привычки, в какие-то цепляясь за последнюю нить, чтобы не сойти с ума и не сбежать на край света. 2639 день. Я выключаю будильник, играющий мягкую ненавязчивую мелодию, настраивающую на благодушный лад. На часах 4:30 утра. На улице темно и дождливо. Встаю медленно, без спешки, в свое время опыт безжалостно отучил меня торопиться, даже когда опаздываешь. Первым делом проверяю почту и смартфон. Предсказуемо обнаруживается стопка срочных писем и неотложных встреч. Еще и объект 19/8 особого наблюдения опять что-то натворил. Правда сообщение от группы слежки отправлено мне, а не напрямую боссу, значит происходящее не катастрофа мирового масштаба, что не может не радовать. А то эти катастрофы… плавали — знаем. Быстро сверяю органайзер с новыми поступившими данными. Заменяю встречи в порядке срочности. Отзваниваюсь ребятам из слежки. Ругаюсь про себя всеми благими матами, которые помню. Настроение стремительно спустилось на отметку «безнадёжность и тлен». Ненавижу ситуации, в которых невозможно ничего сделать. Сборы проходят в тишине, вместо привычного жужжания утренних программ по телевизору. Выгляжу как всегда безупречно. Точнее максимально безупречно, насколько я способна. Идеально отглаженные юбка карандаш и пиджак, белоснежная блузка, белее только снега Антарктики, начищенные до ослепительного блеска туфли на изящном каблуке, темные волосы собраны в аккуратный пучок, на лице легкий макияж. И все равно, сколько не стараюсь, представая пред светлые очи моего непосредственного начальника, я чувствую себя жуткой замухрышкой. Собираю документы, которые брала на дом, чтобы доработать, хватаю связку ключей и открываю дверь параллельно со звонком от водителя. Пунктуальность во всем. Привычным маршрутом заезжаем в химчистку, где я забираю одежду начальника для официальных встреч. Затем в Monmouth Coffee, где беру кофе с обезжиренным молоком для босса и черный без сахара для себя, параллельно успеваю ответить на самые срочные письма со смартфона. Ровно в 6:58 мы подъезжаем к особняку, выполненному в классическом английском стиле. В 6:59 он выходит из здания. 7:00 садится в машину. — Доброе утро, Мистер Холмс, — протягиваю кофе и последние пришедшие документы, голос звучит бодро, но профессионально ровно, на лице вежливая улыбка и ни одной лишней эмоции, несмотря на странный коктейль чувств, которые ударяют в голову, стоит лишь увидеть своего начальника. — Назначена срочная встреча кабинета министров на сегодня в 9 утра. Я перенесла встречу с сэром Беркли с 9 на 11, а встреча в WHITE’S перенесена на среду. Объект 19/8 в 4:03 утра отправлен в больницу в связи с проведением неудачного опыта, опасности для жизни нет, состояние стабильное, никакой шумихи, объект находится под присмотром наших врачей и объекта 10/23. Пришли документы, которые вы срочно запрашивали в час ночи из Базы 1, в офисе перешлю по защищенному каналу. Напомню, благотворительный аукцион леди Бредфорд, обязательный к посещению, начинается в 8 вечера. Я исподлобья слежу за мимикой на грубом, неправильном лице, успеваю заметить беспокойство, прежде, чем оно превращается в восковую маску. Я знаю все его реакции наперед. По изгибу брови могу понять, доволен или раздражен, по легкому дрожанию губ — серьезен или насмехается. А эта маска вызывает внутри меня арктический холод. Кажется, насчет отсутствия катастроф мирового масштаба я поторопилась. — Хорошо, Антея, — его бархатный, тягучий, словно патока голос, звучит строго и обезличено, — позаботьтесь, чтобы меня сегодня не беспокоили, отмените все встречи, кроме кабинета министров и благотворительного бала. Сегодня ко мне никого не впускать, ни с кем не соединять. — Да, сэр, — твердый голос, дежурная улыбка, утыкаюсь в смартфон переносить встречи, лишь бы не видеть то каменное изваяние, в которое превратился мой начальник — это вызывает поднимающуюся к горлу панику. В остальном день проходит напряжённо, но размеренно. В огромном количестве работы свое рутинное умиротворение. Мистера Холмса я видела только раз, мельком, по возвращению с совещания. Настроение явно стало еще хуже — даже ад мог бы замерзнуть под его взглядом. Мое настроение синхронно двинулось в бездну. Я всего лишь помощник, и мне никогда не доверяли правительственные тайны. Через меня проходит невероятное количество секретных документов, но в основном, чтобы увидеть общую картину нужно куда больше данных, не говоря уже о том, что 80 процентов документов зашифровано. О предполагаемых концах света, предотвращенных войнах и криминальных гениях, собирающихся захватить мир, я узнавала постфактум в сухих отчетах, проходящих через меня, в которых, как правило, правды было не больше чем в бульварной газетенке. Сейчас в соседнем кабинете, мой начальник, используя интеллектуальные данные, подходящие больше для внеземной жизни, решает судьбу страны. Словно искусственный разум просчитывает тысячи комбинаций с последствиями. И это далеко не первый и не последний раз. И каждый раз, когда это происходит, я готова послать к чертям все свое самообладание — мне страшно за себя, мне страшно за страну, мне страшно за него. Хотя за него страшнее всего. Я тру переносицу, в надежде, что мысли уйдут со скользкой дорожки, в самое запрятанное, самое тайное место в сердце. Но нервное напряжение заставляет рушиться все блоки, оставляя меня наедине с лавиной странных, нелогичных, но таких знакомых и родных чувств. Когда желание выделиться, достичь большего, быть замеченной переросло в маниакальную зависимость от малейшего признака одобрения? Когда восхищение и уважение переросло в идолопоклонство? А тайное запретное влечение, в горькую и безнадежную любовь? Да какая разница. Я увязла в этом болоте по самые уши. Каждый день я пытаюсь выполнить невыполнимое, стать лучше, приблизится к идеалу, чтобы только соответствовать. Глупые-глупые потуги. Как будто гениальнейшему человеку современности можно соответствовать. Как будто ему до этого есть хоть какое-то дело. Я ведь прекрасно осведомлена о его отношении к обычным людям. И все же я подле него невидимой тенью уже 2639 дней. И этот факт заставляет замирать сердце в какой-то призрачной, необлаченной в слова надежде. Глупая-глупая Антея. Я с грохотом закрываю воображаемую дверь в неподобающие мысли и ставлю тяжелый замок. Конечно, мне далеко до братьев Холмс, но и в моей голове царит абсолютный порядок. На рефлексию я потратила не более 15 секунд. Дописываю письмо, распечатываю необходимые документы на подпись, смотрю на часы — 17:58. Хмурюсь. Мистер Холмс так и не вышел из кабинета. И ничего сегодня не ел. Через пару часов надо быть за городом на приеме. Звоню в ресторан правильного питания, заказываю еду - через 10 минут должны привезти. Сама иду заваривать чай. Моя гордость - идеальный эрл грей, который так любит пить мой начальник. Раскладываю на подносе подоспевшую низкокалорийную гадость, и чайный сервиз. Почти бесшумно пробираюсь в кабинет начальника. Пусть даже планета сойдет со своей оси, а голодным я его не оставлю. Он сидит в странной застывшей позе, расфокусировано смотря в стену. Страшно представить, сколько он так просидел. Еще страшнее выдергивать его из мысленных коридоров. — Мистер Холмс, — тихо, чтобы не нарушить благоговейную тишину кабинета, окликаю я босса, — через полчаса выезжаем на бал, настоятельно рекомендую немного поесть. Ваш парадный костюм в шкафу. Холмс смотрит на поднос, который я разместила на журнальном столике, затем переводит внимательный взгляд на меня. Я стараюсь сохранить свою дежурную маску деловой доброжелательности под сканирующим взглядом льдисто-серых глаз. Получается плохо, я сегодня на взводе. Не успела еще отойти от недавних событий, во время которых дважды чуть не потеряла своего начальника и по совместительству смысл жизни, а теперь опять что-то намечается. Неизвестность давит каменной плитой. Придя к понятным ему одному выводам, он поднимается из-за стола с грацией хищника из семейства кошачьих. Садится на диван. Рассматривает расставленные перед ним блюда. — Вы сами ели сегодня, Антея? Вопрос застает врасплох. Сегодня кроме пары чашек кофе в желудке не было и маковой росинки. Мне было совершенно не до того. Надо же было так глупо потерять контроль над собой. — Нет, сэр. — Тогда присоединяйтесь ко мне. Здесь вполне хватит на двоих, а вечер будет долгим. Наученная опытом, стараюсь не анализировать слова и действия Холмса, а лишь действовать по его указу. Если он предлагает мне поесть значит так оно и нужно. — Да, сэр. Конечно, сэр, — под еще одним внимательным нечитаемым взглядом, сажусь в кресло и пододвигаю к себе овощи на пару с куриной грудкой. Знаю, что он предпочитает рыбу. Едим быстро и в тишине. Времени как всегда не хватает. Но впервые за день чувствую, как меня начинает отпускать беспокойство и страх. Его невероятная сила и уверенность пронзает меня насквозь. И я позволяю себе поверить, что несмотря ни на что все будет хорошо. *** Ровно в 19:58 подъезжаем к богатому загородному дому. У входа снуют слуги, с зонтами встречая высокопоставленных гостей. 20:00 — входим в ярко освещенный, сияющий помпезной роскошью зал. Никогда не понимала, зачем мистер Холмс берет меня на эти мероприятия. По этикету я не могу пользоваться смартфоном на протяжении всего вечера. За несколько часов набирается огромная куча дел, которые мне приходится разбирать за полночь уже дома. А все чем я занимаюсь в потерянное время, это следую тенью за начальником и шлифую навыки светской беседы и ослепительной улыбки. Изредка по приказу сообщаю тому или иному лицу, что мистер Холмс изъявил желание побеседовать приватно. Иногда у меня создается впечатление, что я не больше чем аксессуар, вроде неизменного зонта. За светскими беседами, полными полунамеков и недосказанности, моего начальника с другими высокопоставленными лицами, время приближается к официальной части — благотворительному аукциону. Когда на сцену выходит плотный коренастый мужчина с лысиной — ведущий мероприятия, я сразу же понимаю, что что-то идет не так. Только слепой не заметит бегающий затравленный взгляд, и капли пота стекающие по виску мужчины. Внезапно чувствую мимолетное прикосновение к моей руке, удивленно перевожу взгляд на Майкрофта Холмса — его лицо непроницаемо, и в какой-то момент мне кажется, что прикосновение мне только почудилось. Нет. Вот легкий кивок — едва уловимое движение головой. Он меня предупреждает? Успокаивает? Дальше все проходит будто в тумане. Ведущий разрывает на себе рубашку, под которой оказывается взрывчатка и начинает диктовать какие-то условия, выдвинутые явно не им. Краем сознания истерически ухмыляюсь, как банально и беззастенчиво украдено у покойного криминального гения. Следом раздается выстрел. Один из гостей падает замертво, по белоснежному мраморному полу расползается уродливое алое пятно, из обмякшей руки выпадает пульт с такой же алой, как кровь единственной кнопкой. Тут же в зал врываются подрывники, полиция и еще какие-то спецслужбы, передо мной лишь калейдоскоп из бесконечных движений, в зале запоздало поднимается паника и шум, я теряю из вида босса, двигаюсь больше на автомате. Белый свет хрустальных люстр становится совершенно невыносимым, я совсем не запоминаю, как оказываюсь в нестройной очереди на выход из здания. Прихожу в себя, лишь в знакомом автомобиле. С удивлением замечаю, что рядом со мной сидит мой начальник, раздавая по телефону какие-то указания, а за окном загородные пейзажи уже сменяются огнями Лондона. Мне хочется плакать. Как я могла так провалиться? Как могла потерять свое хваленое самообладание? Грош цена всем моим стараниям. Как же я оказалась на проверку слаба. Самое время уволить своего бесполезного помощника, мистер Холмс. Я еле сдерживаюсь, чтобы не взвыть. Все что могу себе позволить - передернуть плечами. Упрямо сжать челюсть. Нет, я не позволю больше мной завладеть ни панике, ни истерике. Возможно дома, стоя под струями обжигающе горячего душа, я смогу дать себе волю слезам, но не сейчас. Подумаешь, чуть не умерла. Не умерла же. Тем более все явно было известно заранее. И почему мой достопочтенный начальник не мог меня предупредить? Разозлиться не успеваю. Он предупреждал. В своей манере, но предупреждал. А то, что моего интеллекта не хватило, чтобы интерпретировать намеки, совсем не его проблемы. Боже, чувствую себя школьницей, завалившей экзамен. Главная причина моего самокопания тем временем нажимает кнопку отбой на телефоне и поворачивается ко мне. — Сегодня, Антея, вы ночуете у меня дома, и никаких возражений. — Могу я уточнить, в чем причина подобного распоряжения, сэр? — не иначе как пережитый шок, заставляет меня вести несвойственно себе. Обычно я бы и на просьбу улететь на луну не среагировала никак иначе, кроме как «да, сэр». А сейчас я упираюсь в него вызывающим взглядом, параллельно пытаясь сохранить спокойствие на лице. — Нет, Антея, не можете, — в его глазах я успеваю увидеть усмешку, прежде чем он переводит взгляд на телефон, начиная там что-то строчить. Монотонные движения пальцев окончательно приводят меня в чувство, и я достаю свой собственный смартфон, чтобы проверить почту. На часах 01:13, когда мы подъезжаем к особняку мистера Холмса. Он выходит из машины, останавливаясь у двери, чтобы галантно подать мне руку. Я выхожу вслед за ним. Несмотря на пасмурный день, ночь на удивление ясная. Мною овладевает какое-то сладкое оцепенение. Вновь на автомате я следую за мужчиной, краем сознания отмечаю, что он сажает меня на удобный диван в гостиной, прямо перед заботливо разожжённым камином. Сам он отходит к бару, где наливает из хрустального графина два щедрых стакана виски. Один передает мне, второй оставляет себе, садясь на диван рядом со мной. — Пейте, Антея, — его голос звучит мягко, а на лице какая-то новая эмоция, которую я никак не могу распознать. — Вы сегодня отлично держались. Я делаю большой глоток, чувствуя, как все внутренние органы начинают полыхать огнем, зато это отвлекает от удивления незаслуженной похвалой, вообще вся эта ситуация кажется мне какой-то эфемерной. — Нет, сэр, не нужно бессмысленной лести, — отмахиваюсь я, почти злобно, с надрывом, — вы прекрасно знаете, что это не так. — Скажите мне, Антея, — он медленно растягивает слова, смотря на меня внимательно, с легким снисхождением, я вижу, как он расслаблен, как упрямая складка на лбу разглаживается, и мне вдруг нещадно хочется дотронуться до этого лица, — разве в нашем договоре о приеме на работу где-то указано, что вы не должны испытывать обычных человеческих чувств? Страх — это естественно, даже я порой ему подвержен. Вам не кажется, что вы слишком строги к себе? — Мне казалось это само собой разумеющимся. Эмоции притупляют мозговую активность, снижают эффективность. Вы самый яркий пример того, что эмоции бесполезны. Он улыбается кончиками губ, я невольно любуюсь бликам от огня, на его отчего-то невероятно довольном лице. — А если я вам скажу, что с недавнего времени пересмотрел свои приоритеты, и эмоциональный контекст мне кажется уже не столь бесполезным? Он медленно дотрагивается до моего лица, лишь кончиками пальцев, почти такое же призрачное прикосновение как на аукционе, но я превращаюсь в один сплошной оголенный нерв, чтобы ощутить, чтобы запомнить. К лицу подбирается жар, и я шлю все к чертям и впиваюсь в его жесткие, сухие губы отчаянным поцелуем. Он тут же мягко прижимает одной рукой меня к себе, другой зарывается в волосы. Его язык властно врывается мне в рот, а я горю от лавины чувств, которую держала под контролем тысячи-тысячи дней. Мне кажется, что я оказалась в сюрреалистичном сне — лишь ему одному принадлежащий запах дорогой кожи, моря и чуть-чуть табака окутывает меня со всех сторон. Я растворяюсь в нем, становлюсь частью его, и почти не замечаю, как сильные руки подхватывают меня и несут в спальню. А я словно в лихорадке, шепчу его имя вперемешку с какими-то глупостями, за которые уверена мне будет стыдно утром, пытаюсь освободить его от одежды хаотичными, бесполезными движениями, а он лишь ухмыляется, отводит мои руки, поочередно целуя каждую из них. Затем спокойно и уверенно освобождает себя от одежды, и принимается за мою. Когда мы оказывается нагими, я лишь облегченно жмусь к нему, и мне кажется, что моя жизнь зависит лишь от того, насколько сильно я прижмусь к его обнаженной коже. Он осыпает меня поцелуями, мое лицо, шею, грудь и я не могу поверить, что это он может быть таким нежным, каким близким, таким человечным. На краю сознания продолжает пульсировать абсолютно нелепая мысль - это все сон, и стоит ущипнуть себя, как все закончится, так и не начавшись. Словно читая мои мысли, он входит в меня резким собственническим движением, доказывая, что это реальность, а мужчина во мне настоящий, живой, такой горячий. Я окончательно теряюсь, взрываясь и рассыпаясь на тысячи частей. *** Просыпаясь, я привычно веду отсчёт. 2640 день. На душе невероятно легко и свободно. Воспоминания возвращаются на удивление быстро. С удовольствием ощущаю себя в крепких объятьях. Конечно, я поспала от силы пару часов. Вот что значит привычка, отточенная годами. На часах 4:30 утра. Я знаю, впереди новый, полный забот день. А мне лишь хочется, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось, чтобы я могла любоваться расслабленным лицом мужчины в полумраке комнаты вечно. Глаза объекта моих мыслей резко открываются, и он окидывает меня внимательным, пронзительным взглядом. — Антея, — хриплый ото сна голос посылает тысячи мурашек по телу, я не замечаю, как мои губы расплываются в искренней, счастливой улыбке, — отмени на сегодня все встречи, и позаботься, чтобы твои вещи были перевезены сюда как можно скорее. — Да, сэр. Впервые в жизни мне не хочется ничего анализировать. Впервые в жизни мне хочется просто быть. И не важно, что будет дальше — сегодня я начинаю новый отсчет.