ладановый кошмар

      Голос хора поднимается ввысь и оседает на штукатурчатых губах фресочных людей, даруя им возможность что-то рассказать, и жизнь в придачу; совсем капельку, но им хватит и этого. Они кричат, заглушая хор, наперебой хвалятся новыми голосами и жалуются Мессии на тяжелую зафресочную жизнь. Статуям святых достаточно и минуты галдежа, чтобы выйти из себя и оборать всех. Хор затыкается, словно и не было его вовсе. Столь слаженного хора нигде больше не найти: есть ли еще где-то человек о ста ртах и двухсот разных тембрах?       Хор старательно выводит сорокалетней полной женщиной латинские слова. Кажется, между ними и связи-то нет, просто обо всем вокруг.       Одна из статуй, кажется, Иисуса Христа, загорается. Визг подхватывают фресочные люди. Горит все, что визжит, и чем громче, тем больнее лижет пламень.       Он мечется раненой ланью, суется то в боковые двери, то в алтарь — центрального входа для него попросту не существует. Он разевает рот, в горло заползает гарь вперемешку с ладаном. С него спадают очки.       Он взлетает и шарахается от фресочных людей. Те мягко отправляют его вниз неуловимым толчком осыпающихся кистей.       Он падает.       Он пребольно касается лопатками       кровати.       Саджо распахивает глаза и щурится в темноту. Очки — где-то там. Статуи — где-то в Германии.       Кусакабе рядом.       Саджо крепче обхватывает Кусакабе и пересчитывает носом бесчисленные ребра. Кусакабе даже не чешется.       А Саджо вздыхает.