Подражание

      У Юнги все было хорошо. Внешне. Деньги, учеба, отношения — ему во всем везло. Но внутри у него был черный океан боли и страданий душевных, не утихающих ни на минуту, и непонятно, откуда взявшихся. Однажды, еще в подростковом возрасте, что-то внутри надломилось, и с тех самых пор этот океан не переставал бушевать.       Свою боль моральную Юнги перекрывал, не изобретая каких-то новых способов. Он пил, много курил и резался. С того самого отрочества. И к двадцати четырем годам на его теле не осталось свободного места, и он полосовал руки, ноги, бока по-новому, перерезая старые, еще не зажившие шрамы. В последние пару лет он, честно говоря, не понимал, зачем до сих пор это делает. Наверное, просто привычка.       Из-за этого он никогда не снимал джинсов и кофт на людях, и, так как шея тоже ни разу не избежала тонкого острого лезвия, капюшон не снимал он тоже. Но после того, как в его жизни появился Чонгук, прятать тело стало проблематично. Все-таки странно, когда встречаешься с человеком больше полугода, и он ни разу даже твоих оголенных плеч не видел, не так ли? И однажды Чонгук увидел. Он не мог закрыть рта и отвести взгляд, когда Юнги снял кофту, оголяя свои руки, шею, спину и торс. Красные и белые, длинные и короткие — полосы были везде.       Чонгук потом всю ночь заснуть не мог, давление то падало, то поднималось, его трясло, он все ревел и ревел. А Юнги сидел рядом и ничего не мог сделать и даже сказать. Единственным, что он смог выдавить, было:       — Ведь это не твоя вина. Зачем так убиваться?       После этого младший отказывался встречаться с Юнги где-то месяц. Он попросту избегал любых контактов с ним, пытаясь свыкнуться с тем, что его парень выглядит, как жертва катастрофы, только вот, этой катастрофой был он сам. Когда Чонгук слегка успокоился, он устроил Юнги, внезапно, скандал. Он искренне не мог понять, почему Юнги занимается подобным дерьмом, да и какие вообще могут быть причины, чтобы уродовать себя? Ведь у Юнги всегда было все прекрасно! По сути, он был самым везучим человеком из всех, кого Чонгук знал. И он ужасно злился, когда Юнги заикался о внутренних тревогах, которые не в силах изменить. Видите ли, Гук не из тех, кто способен прочувствовать вашу тонкую душевную организацию и поверить, что какие-то там заморочки, которые ни на что не влияют, могут портить жизнь. Прав он был или нет — сделать с этим Гук ничего не мог.       — Мне больно, понимаешь? Мне больно жить. Мне больно существовать. Я не знаю, откуда это взялось, я не знаю, куда мне это прогнать. А это… — Юнги оглядывал свои изрубленные запястья, — физическая боль прекрасно перебивает душевную.       — Это бред, ясно? И ты сам прекрасно это понимаешь. Нихуя она не перебивает, а ты просто привык калечить себя до сих гребаных пор.       — Тебе-то откуда знать? — с печальной, но какой-то безразличной усмешкой спросил Юнги.       Внутри младшего закипала злость, а от злости он начинал реветь и трястись. Когда Чонгук был в гневе, он не особо включал мозги, и тот раз был не исключением. Это была не первая их ссора на данной почве, и у него, кажется, уже съезжала крыша.       Чонгук резко подорвался и побежал к аптечке, заставив Юнги дернуться.       — Что ты собираешься делать? — обеспокоенно спросил старший.       Чонгук не ответил, и, после недолгих копаний, незаметно от глаз Юнги достал запечатанную пластинку. Дрожащими руками он тихо ее развернул и повернулся к Юнги. Юнги не успел отреагировать, а Чонгук закричал:       — Откуда мне знать?! Физическая боль заглушает душевную?! Мне больно, Мин Юнги, больно из-за тебя! — и одновременно он начал делать резкие порезы на левой руке вдоль и поперек, какие-то получались глубокими, а какие-то лишь маленькими царапинками.       Юнги буквально взлетел с кресла и вмиг оказался рядом с ним, кое-как выхватывая из рук ошалевшего парня лезвие. В любом случае, было уже поздно, и кровь капала, оставляя большие алые пятна на белом ковре. Оба были в шоке, натужно дышали, а Чонгук еще и рыдал, неловко выставив окровавленную руку вперед, как бы показывая Юнги, что он только что сделал. Из-за него.       — И ни черта оно… не помогает… Чертов ты пиздабол.       Будучи уже мастером в этом деле, Юнги быстро и аккуратно обработал раны младшего и перевязал руку. Он все еще не мог поверить в то, что произошло. Как искренне и не мог понять мотивов любимого для такого поступка.       Прошло много времени, но Юнги так и не смог забыть этого случая, хоть и резаться на это время перестал. Но не перестал накручивать. Винить себя и еще больше ненавидеть. Из-за него, из-за кого-то, кто вообще не должен был существовать, но боялся исчезнуть, из-за ошибки или чьей-то совсем не смешной шутки, маленький мальчик Чон Чонгук изуродовал часть себя. Причинил себе боль.       Спустя пару месяцев Чонгук посчитал, что все стало хорошо. Что Юнги одумался и изменился, и ничего подобного больше не произойдет. Все наконец-то стало хорошо. Пока однажды не вернулся домой и не увидел собственными глазами тело, свисающее с потолка. Тело его любимого человека, его любимого Юнги. Уже холодное и синеватое. Вообще-то, зрелище было не для слабонервных, но Чонгук почти не моргал, просто стоя напротив трупа пять, десять, пятнадцать минут, час. Все разрушилось окончательно. Чонгук сам все разрушил.       Маленький глупый Чонгук. Неужели ты посчитал, что достаточно умен, чтобы лезть к кому-то в душу? Неужели ты посчитал, что твой драматичный спектакль действительно изменит все к лучшему? Неужели так сложно было смекнуть, что твой любимый Юнги, и без того перегруженный личными заморочками, просто не выдержит ответственности за тебя? Не думал, что ему не хватит сил чувствовать еще больше боли, чем до этого?       Глупый эгоистичный Чонгук. Говоришь, и тебе было больно? Говоришь, что ужасно любил Юнги? Посмотри, что ты сделал. Какую ошибку ты совершил из-за своей гнилой сути. Тебя не заботил ни он, ни чувства его. Тебя заботил ты сам. Что же ты сделаешь дальше, Чонгук? Сможешь ли жить с этим? Или проявишь себя еще раз?       — Ну что, хен, тебе было так больно? — прошептал Чонгук сам себе, щуря глаза от холодного ветра. — Поверь, мне было еще больнее. И я докажу тебе, что боли меньше не станет.       И после этих слов он шагнул в пустоту.