Октябрь и Апрель

У Антона день рождения в апреле, да и сам он — совершенно апрельский парень. Шастун ярким солнцем отгонял все мрачные тучи, согревал своей блистательной улыбкой. От его взгляда разве что цветы не распускались У Второго, по сути, день рождения тоже в апреле, однако появился он в октябре. Второй холодный и мрачный, вечно мерзнущий в недрах своей глубокой тоски. Он всегда кутался и прятался, старательно отгораживая себя от внешнего мира. Едкая колючка, полная яда. Октябрь и апрель. И, казалось бы, это две совершенно не совместимые личности. Они, словно день и ночь, весна и осень. Лекарство и яд. Однако всё было совсем наоборот, ибо они куда больше дополняли друг друга. Растопить лёд может лишь огонь. Согреть продрогшую землю может лишь солнце.

***

В фильмах часто используется подобный ход: главный герой, чтобы побороть какую-то проблему, в прямом смысле борется со своей второй личностью. Как правило, это его «плохая» сторона. Показывают, как герой стоит посреди комнаты, а напротив него, широко и злобно улыбаясь, стоит его второе «я»: оно мерзкое, противное, при этом в разы сильнее. Однако порой бывает и так, что персонаж осознаёт, что бороться с собой — бессмысленно, что необходимо принять это, а не сопротивляться. Антон такие фильмы всегда считал темой заезженной, а ещё — крайне тупой. Он, как и любой человек, прекрасно знал обо всех своих пороках, знал, что он — далеко не идеален, а ещё понимал, что бороться с этим не стоит. Парень неоднократно видел, как его знакомые из кожи вон лезли, чтобы показать лишь всё самое светлое, чтобы окружающие не видели всё то дерьмо, которое, к слову, из них так и пёрло. И это он ровно так же считал глупым. Шастун, как и любой человек, прекрасно осознавал свои недостатки, а ещё понимал фразу «взглянуть на себя со стороны» в буквальном смысле. — Ты слишком счастливый. Меня от этого тошнит. Антон, взглянув на сидящего в углу парня, лишь шире улыбнулся. — Блять, такое чувство, что на тебя грузовик с сахаром опрокинули! — продолжил парень в капюшоне. — Сотри эту улыбку — блевать тянет! Он что-то гундосил себе под нос, вновь утыкаясь в телефон, старательнее пряча лицо под капюшоном. Антон совершенно не знал, как там с этим делом у других. Он вообще не думал, что, быть может, сейчас кто-то так же мучается, пытаясь успокоить… себя? Он скорее считал, что подобная проблема есть лишь у него, однако и спросить об этом у кого-то ещё не решался — его ж мигом в дурку упекут. И Шастун даже почти не жаловался. Сколько он так уже жил — лет с пятнадцати, наверное? Этот хмурый паренёк появился давно, и теперь они, вроде как, даже ладят. — Сейчас-то что не так? — возмутился Антон, глядя на свои же нахмуренные брови. Второй с минуту помолчал, быстро печатая что-то в телефоне. — Ничего. Конечно, ничего! И ведь так было всегда. Антон развлекался с друзьями сегодня, а завтра уже кутался в свою мантию, не желая никого видеть. Эдакий внезапный приступ меланхолии. Сегодня Шастун широко улыбался на сцене, а через пару часов, устав, превращался во всеми обиженное дитя, либо в ворчащего старика. Как-то так. Друзья думали, что у него попросту переменчивое настроение, на деле же его второе «я» было по-настоящему сильным. — Какой ты скучный! — решил Антон. — Вот чего ты такой грустный? — Хуй сосал невкусный, — пробубнил парень, — отъебись. Шастун качнул головой, отчего-то нисколько не удивляясь подобному его поведению. Он всегда был такой грымзой нудной, так что Антон, вроде, даже привык. И Второй, естественно, не мог удержаться от подобного комментария. Антон на такое не обижался, зная, что тот попросту вывести его хочет, однако и это далеко не так легко. Пока нормальные подростки учились целоваться на помидорах и своих одноклассницах, Антон изобрел способ интереснее. И кто бы мог подумать, что можно ловить такой кайф, целуя не просто парня, а свою полную копию? Собственно, именно так он себя и успокаивал — Второй не парень, а он сам. — Всё равно ты пидор, — решил Второй. Этот же товарищ упорно твердил, что теория его — ебанутая в край.

***

У Антона во взгляде цвела весна: зелёная, тёплая и манящая. Он и сам тянулся к солнцу, ловя жаркие лучи, наслаждаясь благодатью с улыбкой. У Второго глаза были холодные, как камень. Грязный изумруд, совсем не гранёный, с тонной примесей. Прочный нефрит. Он и сам, не желая видеть света, погружался в тёмные глубины. Однако даже самый холодный камень можно согреть, если придать этому чуточку усилий. И вот кусок грязного камня уже сияет на солнце, переливаясь яркими бликами: тёплый и такой красивый. Уже по-настоящему драгоценный.

***

Антон был абсолютным романтиком — здесь даже оспаривать нечего. Парень всегда из кожи вон лез для других, однако и про себя не забывал, тщательно продумывая всё до мелочей… — Ну, и нахера? — а в ответ получал лишь грубость. Второй был колючий. Он сжимался в комок и выпускал свои иглы, как ёж какой. Всегда хотел, чтобы его не трогали. На любой жест внимания он посылал Антона, но последний по-прежнему молча терпел, не прекращая попыток. Шастун старался пробить эту прочную броню, хоть и неоднократно кололся.

***

Разогнать тучи на ледяном октябрьском небе нелегко. Даже почти невозможно. Они невероятно громоздкие, так что порой не хватало и великих стараний. Антон Второго любил и был уверен, что тот ровно так же любит и его, поэтому ему было больно смотреть на то, как его, во всех смыслах, вторая половинка хмурится. Шастун всё понимал, но принимать отказывался: уж больно дорог он ему был. И Антон делал всё, чтобы разогнать этот мрак с его лица, пробить толстый слой льда в груди. Антон не боялся отравленных колючек, зная, что лишь он сможет преодолеть это. И Второй злился. Конечно, ему не нравилось то, что кто-то разрушает его блаженный покой. Врывается в душу со своими правилами, которые лишь портят. Однако Шастун считал, что злоба эта притворная, так что продолжал напирать. Достаточно было охватить худое тело руками, крепко прижать к себе в горячих объятьях, чтобы Второй немного оттаял. — Уйди. Естественно, Второй ругался, но Антон и не думал отпускать. — Отпусти, я сказал! — Я тебя не отпущу. Ни за что. Никогда. Слышишь? Тяжёлый обреченный вздох, и Второй прикрывает глаза. Находиться в объятьях Антона так тепло и хорошо, что признавать было страшно. Шастун осторожно гладил его по спине одной рукой, второй притягивая к себе сильнее. — Ублюдок, — пробубнил Октябрь, однако сдался, уткнувшись лбом ему в плечо. — Я тебя тоже люблю, — улыбнулся Апрель, нежно целуя его в основание шеи. Он на секунду оторвался, видя, как на коже появляются мелкие мурашки. Второй мелко трясся, однако позволил Антону продолжить. Слишком тепло. Шастун, не торопясь, покрывал прохладную кожу поцелуями, одной рукой скользя под его толстовку. Октябрю было холодно. Октябрь требовал много слоёв одежды. Зато Апрель, любящий весеннюю атмосферу, призывал скидывать ненужное, как и все свои блоки. Поддаться зову природы. От горячих губ Антона Второму казалось, что его кожа плавится. Шастун осторожничал, невесомо касаясь его, словно боясь, что тот внезапно передумает. Антон по-настоящему мог спугнуть его, так что внимательно следил за лицом Второго, иногда отрываясь от столь манящей груди. Они оба были ужасно худые, но, тем не менее, Антон считал, что Второй прекрасен. А ещё Второй был невероятно милый, что он, само собой, старательно скрывал. Но Антон знал истину, так что стремился вытащить эту часть его на свет и отогреть своим всепоглощающим теплом. Он стремился показать, что здесь лучше, что так лучше, что не стоит прятаться — от себя самого уж точно. Поэтому Шастун широко улыбался, когда Второй позволял ему касаться себя, когда Второй раскрывался. В такие моменты Октябрь испытывал настоящее Бабье лето. Антон был знойным. Он обжигал каждым прикосновением, разве что не оставляя ожогов. Второй прикрывал глаза, медленно тая в его руках. Окончательно сдавался он не сразу, а когда-таки делал это, то Шастун охотно принимал его капитуляцию, решаясь зайти намного дальше. Апрель становился смелее, пока Октябрь расцветал. Тревога, тоска, сомнения — всё казалось таким пустым. Во всяком случае, так казалось сейчас. Гроза в груди Второго затихала, дождь прекращал лить, пока шустрые солнечные лучи пробивали плотную завесу отчаяния. Жаркое дыхание Антона опаляло, пока сам парень торопливо нагонял темп. Шастун не уставал думать, что это наилучший Его вид: раскрытый, податливый и невероятно пленительный. Антон сжимал его тело, лихорадочно хватался за него, пока тот сжимал его внутри. Второй дрожал, но уже далеко не из-за озноба, а из-за трепета и приятных ласк. Шастун знал все заветные точки, давно изучив своё тело. Конечно, главной целью его было попросту согреть Его, какие бы порочные методы не пришлось использовать. И Антон, видя наполненное желанием лицо напротив, понимал, что он на верном пути. Апрель шептал, окутывая Октябрь обволакивающим теплом. Колючки отпали, а яд перестал травить.

***

Словно свет и тьма: они оба были совершенно разные, однако были одним целым. Вместо вражды — пылающая любовь. Антон ослепительно улыбался, но делал это, в первую очередь, для Него. Второй ненавидел весь мир, однако где-то в глубине любил Антона, но любил лишь его. В глазах у Антона горела утренняя заря. У Второго — взгляд морозной ночи, что пробирала до костей. Один — яркая звезда, Второй — тёмная туча. Октябрь и Апрель.