Теория неравноценности

Уэльс, думал Бэкхён, почему ты такой скучный.  Уэльс для Бэкхёна — это череда тёмных свитеров и любовь к английским винам. Им пришлось задержаться в Кардиффе. Бэкхён круглыми сутками торчал в общем зале, пробовал все вина из мини-бара, даже просил у Исина гитару — когда совсем невмоготу, ему нравилось получить пару мастер-классов от Чжана, пусть и гитара Исина была слишком далека от того, что может отвлечь Бэкхёна от скуки. Распевался с Кёнсу на балконе, потому что в зале шумно, как-то слишком быстро привык к скуке, и этот лей­тмо­тив с ног сби­ва­л, из колеи вы­би­ва­л. Чондэ вытащил его из номера-люкса ближе к вечеру. — Выглядишь просто отвратительно, — пояснил он, кинул на плечи куртку и запихнул его в лифт. Бэкхён был полон необъятной благодарности — на языке растворялось приторное послевкусие Мюлер-Хургау, от Чондэ пахло фруктами и дорогими духами, свежий холодный океанский воздух проникал в легкие, и Бэкхён внезапно ожил, сбрасывая с себя вязкую скуку отеля. Они стояли на мосту над Тафф, когда луна поднялась к горизонту, тяжело нависла над ними и алела, воздух обдавал океаном, а руки у Чондэ были по-особенному холодны — Бэкхён смотрел на его пальцы, отмечая глазами каждую острую косточку, на бледные запястья в широких рукавах куртки, его немного усталую улыбку, и понимал, что влип. Бэкхён, наверно, отравлен — иначе он не мог объяснить, что владело им, когда он провожал глубоким взглядом округлые бёдра. Его пробрало нежностью, когда Чондэ нырнул носом в широкий шарф, спрятал руки в глубоких карманах, и Бэкхён был почти уверен, что он сейчас улыбался. В Чондэ искрилось солнце родной страны, играло бликами юга и отражало яркими брызгами даже в темноте британской ночи. Бэкхён был уверен, что виной всему перелёт из Нью-Йорка в Кардифф. Кто вообще составлял их расписание, и как они могли оказаться в этой богом забытой стране? Сехун нарочито громко чеканил шаг, и Бэкхён не выдержал — открыл глаза и точно вмазать ему хотел. «Чего тебе, мелкий сучонок, понадобилось в такую рань, а?», ещё один вопрос в копилку «для себя», пусть там их уже слишком много. — Давай завтрак в номер закажем? — тихо предложил Сехун, садясь перед кроватью Бэкхёна, потянул белоснежную простынь вниз и точно хотел, чтобы Бэк свалился на пол. «Да иди ты нахер»— пролетел ответ где-то на периферии сознания, на деле же Бэкхён решил, что закончить разговор можно лишь перевернувшись на бок и почти заснув. Бэкхён не помнил, когда последний раз из почти-сна его выталкивало возбуждение: яйца ныли без видимой на то причины, в голове отдавало рыжиной, и мир вокруг едва подёргивался серой дымкой. Чондэ. Распевался прямо за стеной. Бэкхён был не в состоянии определить за какой именно — глубокий вакуум из высокого чистого голоса вперемешку с лошадиной дозой гелеобразного афродизиака. От низкого «до» до пронзительного «си», и с каждой новой нотой Бэкхён чувствовал волну возбуждения. И ладно бы это было что-то на английском, Бэкхён всё равно его ничерта не понимал, но Чондэ пел на корейском, наверняка напрягал шею, вытягивая высокую ноту, и Бэкхёну стало казаться, что лишь от этого он готов кончить. Мысль передёрнуть на Чондэ забралась в голову совершенно случайно, когда его голос дрогнул на собственной партии exodus, срываясь на стон, — Бэкхён был уверен, что это был именно он. Что Чондэ вообще делал, и зачем именно сейчас, так неожиданно и по-ублюдски выдёргивая Бэкхёна из глубокой серости Кардиффа. Ответ пришел сам собой: Чондэ нравилось доставать Бэкхёна, щипать его, трогать, петь вот так, — проверять на прочность. И Бэкхён прочный. И он обыкновенно не мог подрочить на Чондэ так просто, — чисто теоретически, потому что Чондэ его друг. Фактически всё куда аморальнее. Бэкхён перевернулся на живот, сжимая между ног одеяло. Чондэ распевал что-то тихое, неторопливое, и у Бёна просто закипала кровь, превращаясь в магму и сжигая кожу, прожегая насквозь. Не надо было просыпаться, вот не надо было. Зыбкое сознание хоть и было затуманено дрёмой и возбуждением, но всё же Бэкхён мог ярко различить каждую из тональностей его высокого голоса: от мягких строк, что прошивали тело крупной дрожью, до феерической звучной концовки, от которой под веками взрывались тысячи солнц. Бэкхён взрывался вместе с ними, тяжело дышал. И всё же дрочить на голос Чондэ, убеждая себя, что в этом нет ничего плохого, было куда приятнее, чем дрочить на самого Чондэ. Бэкхён старался думать об этом в последнюю очередь или не думать вовсе. Чондэ замолчал неожиданно: его голос прервал Минсок своим зычным смехом, и продолжать он больше не стал, оставив Бэкхёна раскрасневшимся, всклоченным и возбуждённым. Такое начало дня оказалось весьма странным для Бэкхёна, и совсем ничего не подозревающий Чондэ казался лишённым каких-либо барьеров, не знающим о личном пространстве и не требующим своего. Он цеплялся к Бэкхёну, щипал, кусал в плечо, а потом просто влез к нему через свитер, словно в душу, между ними ведь был лишь тонкий слой футболки Чондэ, его горячая кожа и руки, которые игриво мазнули по животу куда-то вверх, по ощущениям — под рёбра. Бэкхён был уверен, что именно так и начинаются апокалипсисы, глобальные потепления и сдвиги земной коры. Нужны лишь два корейца, Кардифф и фейерверки между ними. Кёнсу называл такие унылые дни уроками баловня судьбы, говорил, что это вполне логичная развязка для их напряжённого графика и возможность вспомнить о давно забытых ценностях. Бэкхён объяснял куда проще: «ну и пиздец», в крайних случаях просто «пиздец». Собственная формулировка устраивала его куда больше. Всех остальных, в принципе, тоже. Непереносимость унылых будней Бэкхён, видимо, впитал вместе с материнским молоком. Кардифф не понравился ему сразу:  слишком контрастный. Кардифф не похож ни на Нью-Йорк, ни на Шанхай, и даже на Лондон не похож. Он монотонный, слишком обоснованный и своенравный. Скучный, словно его часть ещё блуждала по закоулкам девятнадцатого века. Бэкхён, видимо, оставил себя где-то посреди одной из таких улиц. Зато Кардифф понравился Чондэ. Абсолютно мокрый и абсолютно довольный, он окунался в людные улицы, прятался в узких коридорах и с глазами, отражающими счастье, покупал очередную ненужную ему, но милую ерунду: снежный шар с Big-Ben’ом внутри, стикеры с достопримечательностями Британии — из всего списка Бэкхён смог узнать лишь Лондонский мост и Камбербэтча, — а потом с умным видом клеил их на крышку ноутбука. — Это как магниты на холодильнике, — пояснил он, — а если учесть, что холодильника у меня нет, то я нашел отличную альтернативу. Бэкхён кивнул: как скажешь. Уэльс действовал на него, как окутывающая широким пледом меланхолия. И откуда ей, честно сказать, взяться, этой меланхолии? Менеджер пообещал, что в Корею они вернуться ближе к концу недели, а пока в их распоряжении третий этаж гостиницы и каждый уголок Кардиффа, вот только толк от этого приближался к нулю и падал ещё ниже. Бэкхён тоже падал, его толкал Чондэ. «Что тебе от меня нужно, Чондэ?», а потом неожиданно вспомнил, что это его же руки оказались между собственных широко разведённых бёдер. Бэкхён не слышал себя, и Чондэ он тоже не слышал. Винил он в этом неизменно Кардифф и приторное послевкусие Мюлер-Хургау, вяжущее на языке. Так было чуточку проще. «Нихрена не проще», подсказывал мозг, когда Чондэ растянул пресловутое «фа». И сделал он это настолько омерзительно сексуально, что мысль о том, чтобы подрочить на самого Чондэ, стала вполне приемлема. Бэкхён задышал ровнее и завёл разговор с Кёнсу о вымирании больших панд. Пока это спасало. Врождённая непереносимость Кардиффа как основной диагноз на последние несколько дней. Когда Бэкхён пришел в спальню к Чондэ, тот увлечённо отстукивал пальцами по клавиатуре. Чондэ почти улыбался, и Бэкхёну нравилась эта его почти-улыбка. Бэкхён неожиданно подумал, какие стоны будут ронять эти губы, если остановиться перед самой разрядкой, и Чёрт! — Бэкхён? — А? С чего бы вообще таким мыслям появляться в его голове? Чондэ смотрел на него удивлённо и взволнованно, и Бэкхён внезапно подумал, что сейчас, должно быть, он выглядел просто отвратительно. По крайней мере именно так себя и чувствовал Бэкхён. Ну? «Ты можешь спеть для меня?». Нет, не так: «спой для меня». На этот раз звучало с нужной тональностью, жаль, что лишь в голове. Бэкхён чувствовал себя лишним, ненужным здесь. Чондэ пел для Кёнсу, пел вместе с Исином и страдал громкими разговорами с Чанёлем. С Бэкхёном он просто разговаривал, и если раньше это не имело никакого значения, то сейчас каждый звук, упавший с губ Чондэ, был чем-то личным, интимным и вызывал в Бэкхёне слишком много эмоций, терзал Бэкхёна, мучил его. — Чего пришёл, спрашиваю? — голос Чондэ чуть громче шёпота на несколько тонов, мягкий и осторожный. Бэкхёна прошила мелкая дрожь, потому что действительно, Бэк, зачем ты пришёл. В голове не могла уместиться последовательность мыслей, и Бэкхён сейчас не мог убедительно врать. — Скучно?.. — коротко ответил он. Кровать рядом с Чондэ легко прогнулась, и Бэкхён оказался перед ним. Что делать дальше не было ни единого понятия, поэтому Бэкхён просто смотрел в экран телефона Чондэ, изредка хватая взглядом обрывки фраз, картинки, мемы. Бэкхён ненавидел скуку. Он ненавидел Кардифф. Впрочем, одно вытекло из другого и было взаимозаменяемо, потому что у Бэкхёна слово «скука» прочно ассоциировалось с Уэльсом, а Кардифф настойчиво походил на самое отстойное место на этом острове. Действительно, не могли же они задержаться на пару дней где-то в Париже и провести время за пределами гостиницы. Кёнсу сказал, что Бэкхён слишком много времени уделял этому вопросу, дальновиднее было бы тратить его на берегу океана, мочить ноги в солёной воде и настойчиво зарабатывать себе воспаление легких. У Бэкхёна возникло по этому поводу несколько забористых мыслей, но всё же их пришлось оставить неозвученными, чисто ради своего же блага. Бэкхён ожидаемо отказался от поездки к океану. Чондэ неожиданно тоже, и Бэкхёну вдруг захотелось вцепиться в руку Кёнсу и ждать, пока он уговорит Чондэ ехать с ними. У него за рёбрами ныло, Чондэ ничего не подозревал, наивный, поэтому всё оказалось куда приятнее: Чондэ заперся в одной из спален, а когда пришёл к Бэкхёну, начал говорить, что Кардифф его убивает. Бэкхёну это было знакомо, поэтому исцеловывать щёки Чондэ и говорить, что скоро они вернуться в Корею, оказалось на порядок проще. Сам Чондэ был ближе, а у Бэкхёна голова шла кругом, вокруг мутилось, мигало, взрывалось брызгами. Бэкхён бы никогда не подумал, что Чондэ мог вызвать в нём столько эмоций. —  Всё нормально? — спросил Бэкхён. Чондэ сощурился и кивнул, и что-то было в его взгляде. Бэкхён отчаянно старался не понимать. Всему виной Уэльс. Кардифф, когда на улицах было тепло и сыро, и, казалось, даже мрамор разбухал от дождя, Бэкхён с врождённой глупостью и Чондэ какой-то частью. Ещё один способ искать оправдания там, где, в общем-то, всё предельно ясно. Бэкхён становился белой тенью, изломанной местами. Может быть ею всегда и был, а Кардифф лишь послужил отрывной точкой. Бэкхён знал, что так нельзя — Чондэ опустил руку ему на предплечье, и Бэкхён хотел перебирать языком его пальцы; Чондэ запрокинул голову, смеясь, и Бэкхён буквально чувствовал вкус его кожи и как под большим пальцем дёрнулся кадык. Он не был уверен, но, наверное, Чондэ всхлипывал, когда ему было хорошо, дышал запалено, и даже думать об этом казалось слишком. Чондэ перебирал в руках остатки реквизита после концерта в Нью-Йорке: плюшевые игрушки, браслеты, ободки с кошачьими ушками и прочую ерунду, что оказалась в принесённой менеджером коробке. Бэкхён сидел рядом и примерял на Чондэ каждую из мохнатых дуг. — Мне двадцать пять, Бэкхён… — говорил он, — я взрослый мужчина. Бэкхён был готов поспорить. — А не этот ли взрослый мужчина плакался мне в плечо, пускал слюни и хотел домой? — Вообще-то, Бэк, я хотел воспользоваться плечом Кёнсу, но в моем распоряжении был только ты. Хоть Бэкхён и понимал, что это была неудачная шутка, стало отчасти обидно. Чондэ смотрел на него чуть подняв голову, мятый, сонный, с его влажных волос стекала вода, огибая тонкие ключицы, задевала тёмные ореолы сосков, что были видны за глубоким вырезом футболки, — и Бэкхёна прошило возбуждением. Кожа у Чондэ отдавала болезненной бледностью, — плотный график или свинцовые тучи над Кардиффом тому виной, но Бэкхён хотел взять Чондэ за руку и целовать его запястье, пока не заболят губы; думать об этом было до абсурдности интимно, и температура будто враз подскочила. Об этом было нельзя думать, про это нельзя было говорить. С Чондэ, если хотите. Бэкхён знал, в чём дело, — жарко было. От воды злополучной реки под ними жар валил, как от кипящего солнца, Кардифф тяжело дышал кленовым цветом — воздух вяз в лёгких, вставал комом в горле, наверное, что-то перемкнуло в голове. А Чондэ смотрел так, что колкий ток скользил вдоль позвоночника, Бэкхён с ним как на электрическом стуле. Дело далеко не в Кардиффе, думал Бэкхён, — ему словно было легче, когда он мог дышать запахом Чондэ. Бэкхён сделал пару коротких вдохов и пошел вперёд, унося его запах с собой. Всё же новость о том, что они уже скоро могли оказаться дома, доводила до дичайшего восторга. Всё началось с Кардиффа, на нём же должно было и закончиться, так думал Бэкхён или даже надеялся. — Наконец-то я могу ходить голым, — горячо шептал Чондэ на ухо Исину. Слова скользнули по коже, но почему-то Бэкхёна, мазнули вниз по спине мурашками. — Пожалуй, это главная причина вернуться в Корею. Здесь ты можешь застудить свои яйца, — мягко усмехнулся Бэкхён, устраиваясь поудобнее, и Чондэ опустил голову ему на плечо — выжженные краской волосы легко легли на толстовку. Бэкхён бы прихватывал их губами, впитывая тёплый, терпкий вкус; такой худой: там, где на руках кожа натягивалась особенно сильно, выступали синеватые вены. Бэкхён бы хотел очертить каждую из них языком, тянуть носом, гладить. Если бы ему только позволили. Сеул обдавал солнцем, встречал их в аэропорту светом. Чондэ в какой-то момент оказался рядом, всё время задевал его плечом, пальцами, цеплялся руками. И было в этом что-то. Бэкхён отказывался понимать. А потом Чондэ просто принялся вращаться вокруг Исина, как скопление планет вокруг солнца: брал пару аккордов на гитаре, играл в четыре руки на пианино и звонил Исину в Китай, когда он уезжал, говорил, что скучает. Бэкхён тоже скучал, но от этого было только хуже. Он бы хотел избавиться от глупого органа, из-за которого в груди болело. Кожа Чондэ осталась такой же бледной, — тонкой, под ней были видны серые вены. Бэкхён бы хотел исцеловывать его запястья, очерчивать взглядом чувственный абрис и мазать губами по щеке к тонкой ключице, где темнела родинка. Просто, так нельзя. Потому что какого чёрта, Бэкхён? Это же Чондэ. Всего лишь Чондэ. И даже имя его произносить было испытанием. Дело было в нём. Ближе к вечеру Чондэ, усталый и помятый, задержался с Бэкхёном в студии. Оставаться с ним наедине оказалось проблематично. — Можно, я попробую? — спросил он, на что Бэкхён лишь коротко кивнул. Мозг настойчиво посылал импульсы куда-то к паху, когда Чондэ вытянул первую ноту. Бэкхён слушал его по ту сторону стекла. Чондэ казался до безобразия красивым, а губы его были вызывающе изогнуты, — их тонкая линия, как реквием Моцарта, взлетела и обрушилась обманчивой мягкостью. Бэкхён полыхал от накативших чувств и вдыхал полной грудью невесомость. Потрясающе, — думал Бэкхён. Задышал ровнее, мелкими вдохами-выдохами, и отключил музыку, решив, что с него хватит. Сколько, действительно, можно позволять себе самоуничтожаться и наблюдать за тем, какой всё-таки Чондэ придурок в вакууме. — Чондэ, я… — Бэкхён откровенно не знал, что сказать. Словно все слова в раз покинули голову. Чондэ осторожно подошел к Бэкхёну, ненавязчиво положив руку ему на плечо. Да он просто издевался?! — Кусок кретина? — помог над продолжением Чондэ, широко улыбнувшись. Бэкхёна прошибла дрожь. Он сгрёб Чондэ в объятья, сжимая руки, пока пальцы не онемели, а голова не шла кругом. Бэкхён умирал миллионы раз в каждую следующую секунду, — я люблю тебя? — засмеялся Чондэ заразительно звонко, ярко, и Бэкхён падал к его ногам, будто в бескрайнее, бесконечное пространство. — Пожалуй, да, Чондэ, — всё же ответил Бэкхён. Держать его возле себя было как находится в эпицентре бури, — Поехали к тебе? — Зачем? — Сексом займёмся. Шутка оказалась слишком интимной. Чондэ её пропустил мимо ушей, и сказал Бэкхёну, что на самом деле всё не так плохо, как кажется. Бэкхён думал прекратить это — но Чондэ смеялся так, как мог только он, низким бархатистым смехом, и повторил:
 — Я, похоже, правда люблю тебя, — Бэкхён думал, — а может, ему просто отчаянно казалось, — но в его голосе действительно что-то было. Бэкхён, наверно, был отравлен. Бэкхён задыхался Чондэ. Он что-то шептал, скользя руками вдоль его тела, гладил, целовал, царапал и местами чувствовал только то, какая горячая у Чондэ была кожа, и острую необходимость знать, что Чондэ его не оттолкнёт. «Пиздец», думал Бэкхён, прихватывая губами кожу на шее, и гладил, трогал, доводя и его, и себя до исступления. Губы Бэкхёна коснулись  обнажённого, покрытого испариной плеча Чондэ, мазнули вверх и замерли у шеи. Чондэ вздрогнул. — Хочешь, я спою для тебя? — прошептал он, оттягивая Бэкхёна за волосы. «Пиздец», повторил Бэкхён, смотря на Чондэ из-под полуопущенных век, не выпуская его из рук, чувствовал, как под кожей в живой вене бился пульс, и коротко кивнул: хочу. А потом, когда менеджер спрашивал, почему Бэкхён не отвечал на звонки, он думал о том, что Чондэ поцеловал его перед тем, как уйти, да так, что губы до сих пор ныли.