just an ordinary life

Если бы кто-то неподготовленный сдуру зарулил к ним в общагу, наверняка бы подумал, что этих странных студентов покусали пьяные олени. Очень обкуренные пьяные олени. Гинтоки уныло вздохнул и почесал затылок под шапкой с малиновыми рогами. В шапке было жарко, но рога казались такими большими и гордыми, что снимать её было жаль. Да и ведь у каждого сильного самца должны быть большие, гордые и ветвистые рога, как же без них. Путь к комнате и обратно напоминал минное поле – неизвестно, куда наступить, чтобы не взорвало к чертям. То тут, то там валялись игрушки, ворохи мишуры на полу напоминали притаившихся змей, только и ждущих возможности цапнуть за ногу, и даже вид девчонок, балансирующих на стремянках, не особенно радовал глаз. Мимо пронёсся Ямазаки – нервный и бледный, по нос нагруженный коробками, следом послышался зычный голос Хиджикаты, раздающего указания. Гинтоки буркнул: – Не общага, а казармы, – и прибавил шагу – он, конечно, был профи по части лени и откосов, но Хиджиката в последние дни совсем озверел и мог, не глядя, навесить полсотни обязанностей, и не гнушался контролировать их исполнение здоровенной еловой веткой. К тому же, в комнате его ждал продавленный, но всё ещё мягкий диван, заваленный всякой ерундой, уютные и домашние горы мусора, бастионы из конспектов и свалка учебников в углу около одиноко стоящего фикуса. Фикус туда притащила Матако, настаивавшая, что Шинске-сама должен непременно дышать свежим воздухом. Гинтоки тогда несдержанно заржал в подушку – попробовала бы она хоть пару дней пожить с этим мерзлявым паровозом, которому вечно «дуло от окна», из-за чего в их комнате можно было передвигаться только ползком по паркету, – за что получил пяткой по рёбрам и ехидный шёпот: «не мешай девушке обо мне заботиться, если свою не завёл». Схлопотав в лоб пролетавшим мимо пластиковым шаром – блёстки осыпались на нос, заставляя чихать – Гинтоки добрёл до родной двери, но, уже повиснув на ручке, застыл и уставился на неё как баран. Очень кудрявый баран на очень… странные ворота. На двери висел дурацкий погребальный венок с бодрой голубой ленточкой и припиской: «Хороших праздников, ахаха». Гинтоки стукнулся лбом об косяк, подумал секунду и стукнулся ещё раз. И ещё. И ещё. На стук выполз Шинске, как всегда прокуренный и сонный. Открыл дверь, разлепил здоровый глаз, посмотрел на колышущиеся перед лицом рога – мощные, ветвистые и жизнерадостно-малиновые – и попытался закрыться. – Не надо бегать от реальности, – наставительно произнёс Гинтоки, просовывая ботинок в проём, и кивнул на венок; рога в очередной раз шевельнулись и залепили Шинске по носу. – Ты погляди на эту красоту. Как этот придурок мог перепутать погребальный венок с рождественским, их что теперь в одних магазинах продают, что ли? Шинске потёр переносицу, посмотрел на венок, потом на рога, потом опять на венок и развернулся спиной ко всему этому великолепию, резюмируя: – Нет, этот прогнивший мир точно надо уничтожить, – потом поразмышлял и добавил: – А ты, Гинтоки, олень. Гинтоки рухнул на диван, натягивая обратно сползшую было шапку. – Сам ты олень. А у меня рога. – Кто бы их тебе наставил, интересно, – ехидно отозвался Шинске. У дальней стены завизжала кофемолка. Гинтоки поморщился. – Ты думаешь, я не могу быть популярным, да? Думаешь, не могу кадрить девчонок? Шинске зевнул. – Можешь ты всё, можешь, и подними свою задницу, там, в хламе, где-то валялся рождественский пирог, Матако с утра принесла. Раздавишь – самому обидно будет. Гинтоки слетел с дивана, как ужаленный, и начал рыться в сваленных на нём подушках и одеялах. Нашарив пластиковую коробку, он ухмыльнулся, произнёс «Моя прелесть», откинул её на журнальный столик и плюхнулся обратно. Доставать заботливо порезанные куски, лёжа на боку, было совсем неудобно, но очень занимательно. Гинтоки сунул пирог в рот и довольно зажмурился. – Знаешь, – бросил он Шинске, по звукам всё ещё возившемуся с кофе, – мне кажется, эта твоя Матако ко мне подкатывает. Или задабривает, ха. Шинске подошёл как раз в тот момент, когда он, засунув себе в рот указательный палец, старался слизнуть с него «точно-совсем-весь» верхний слой из взбитых сливок. В руках у того была громадная чёрная чашка с таким же чёрным и противно несладким кофе. Гинтоки, узрев её, поморщился, за малым не подавившись оставленным во рту пальцем. Шинске глянул на него очень злорадно и пихнул коленом в бедро: – Убери копыта, олень ты кудрявый, диван не твоя собственность. А про Матако – с чего ты взял? Даром ты ей не нужен. Гинтоки нарочито погладил себя по губам и прошептал томно: – Да, мой господин, – из-за пальца во рту вышло скорее сипло, – но ноги под себя всё-таки подтянул. Шинске фыркнул и закатил глаза, глотнул кофе, зашипел «Горячее, чёрт», отставил в сторону кружку. Гинтоки смотрел, как он кривится, облизывается и вздыхает, проклиная кипяток. Хотелось взять его за волосы и притянуть к себе, но так просто было бы слишком скучно. Поэтому он продолжил: – Сам посуди, она ведь наверняка знает, что ты не особо жалуешь сладкое, но уже второй месяц исправно таскает нам всякую выпечку. – А ты такой известный любитель парфе и леденцов, – подхватил Шинске, не скрывая ехидства. – Да ещё и мой сосед, ну, конечно же, ты сможешь на меня повлиять и провести в обитель любви. Чудесная теория, а она всё-таки едва ли такая дура. Гинтоки пожал плечами. – Ты ей нравишься. А на войне, как известно, все средства хороши. К тому же, может, в иной раз я бы так и сделал. Шинске резко развернулся, опёрся локтями на его колени, выглядя до неприличия живым и заинтересованным. – Сдал с потрохами странной блондинке, жаждущей меня захомутать? Гинтоки попытался по-тихому сползти куда-нибудь на пол, но рога запутались к куче одеял на подлокотнике. Он сглотнул и постарался выглядеть сурово, но безмятежно: – Все, даже ты, заслуживают счастья и третьего размера груди. Шинске ухмыльнулся и резко раздвинул его колени, подаваясь вперёд. Почти лёг сверху, провёл языком по белой дорожке сахарной пудры на нижней губе. Тихо произнёс: – На полном серьёзе предлагать мне спать с ней, да ты совсем сбрендил. Или это всё шапка твоя дурацкая? Раз сам нацепил, хочешь, чтобы не зря? Гинтоки с невозмутимым видом обхватил его ладонями за шею, взъерошил волосы на затылке, огладил плечи. Приподнялся и поцеловал в подбородок. – Сдалась мне твоя Матако… – но через пару секунд не удержался и добавил: – Но пирог хороший. Шинске упёрся лбом в лоб, вслепую провёл пальцами по его лицу, выдохнул проникновенно и нежно: – Долбоёб ты, Гинтоки. …сентиментальность момента, как и ответ Гинтоки, перекрыл стук в дверь – такой настойчивый и занудный, что всё возбуждение схлынуло на подлёте. Шинске ухмыльнулся, утыкаясь ему в шею – оставить след укуса напоследок, а потом бодро вскочил, оправил свитер, полюбовался, как Гинтоки медленно и медитативно долбится головой о диван, и вышел за дверь, приговаривая: – Зура-Зура-Зура. За такой издевательский тон его вечно хотелось убить, завалить на пол, долбануть лицом об стол, прижать к стене, выебать до лиловых всполохов перед глазами. Но, если в их общаге и был кто-то, от кого отпинаться было сложнее, чем от вошедшего во вкус Хиджикаты, то это был Кацура – невозмутимый, как танк, и настолько же непрошибаемый, поэтому всё, что ему оставалось – лежать посреди комнаты вместе со своим желанием. Гинтоки упёрся затылком в диван, выгнулся – по телу разливалась сладкая истома, возбуждение, пропавшее было, вновь начало набирать обороты, – но подрочить вволю ему помешал раздавшийся у головы тихий хруст. Гинтоки резко сел, ощупывая голову, и вдруг вспомнил, какого чёрта его вообще вынесло сегодня из комнаты. Шапка легко соскользнула с повлажневших от жара волос, а следом за ней соскользнул маленький пластиковый коробок. Гинтоки обернулся – на милых его сердцу малиновых рогах лежали чудесные плоские игрушки. Гинтоки усмехнулся, обвёл пальцем контуры. А потом резко встал и хлопнул в ладоши. – Сейчас мы вас повесим.

***

Шинске вернулся в комнату, когда на город уже окончательно опустился вечер. Шагнул, шарясь в карманах в поисках чего-то – Гинтоки ставил сто к одному, не то зажигалки, не то своих чёртовых сигарет, – и лишь поняв, что в комнате что-то блестит и мигает, поднял глаза. Гинтоки сидел на диване и смотрел на него – тусклый коридорный свет создавал вокруг его фигуры глупый ангельский ореол, но позволял разглядеть ошарашенное лицо. Шинске резко шагнул вперёд, захлопнул дверь и закрыл её на ключ. Затем повернулся, подошёл к нему, с размаху опускаясь на колени и вплетаясь пальцами в волосы, и поцеловал. Гинтоки усмехнулся, провёл ладонью по его щеке. Шинске склонил голову вбок и прижался губами к его запястью, этим жестом выталкивая из себя скомканное «спасибо», которое никогда бы не произнёс вслух, а затем вскинул голову и вновь посмотрел на стены. С проводков гирлянд, покачиваясь и мерцая блестящими крыльями, на него смотрело два десятка тонких золотистых бабочек.