just an ordinary life

В общаге настойчиво пахло шоколадом. Казалось, этот запах был всюду – проникал из комнаты в комнату, влетал с улицы с ветром. День медленно катился к вечеру, и к запаху шоколада примешивался запах цветов. Такасуги проводил глазами прыщавого первокурсника, который тащил куда-то криво покрашенное картонное сердце с крупным “Я люблю тибя” по центру, и мельком понадеялся, что его избранница хотя бы не из филологов. А ещё подслеповата на оба глаза. В сортире второго этажа кто-то старательно и ужасно фальшиво завывал “Be my Valentine!”, ловко переходя с сиплого писка на утробное рычание, по всей видимости символизировавшее желание и страсть. По коридору пробежал Ямазаки, взволнованный, бледный и бормочущий: “Простите, Хиджиката-сан, уже иду, Хиджиката-сан, я так виноват”. В руках у него была огромная коробка из кондитерской, из-под мышек торчали упаковки майонеза, из кармана куртки свисала лента презервативов. Такасуги иронично присвистнул. Ямазаки от резкого звука споткнулся и чуть не навернулся вместе со всем добром, но Такасуги придержал его за шиворот. – А это, – кивнул он на карман, – тоже Хиджикате? Ямазаки густо покраснел и залепетал какую-то невразумительную чепуху про “долго собирался”, “не его идея”, “нет-нет, как можно”. – Засунуть? – спросил Такасуги подначивающе, прекрасно зная, как это прозвучит. Ямазаки покраснел сильнее и закусил щёку. – Если несложно. Такасуги запихнул презервативы поглубже в карман и похлопал Ямазаки по плечу. – Хорошего праздника, – сказал он с убийственной серьёзностью. Ямазаки пробормотал “Спасибо” и сбежал так быстро, будто что-то придало ему ускорения. Такасуги отпихнул в угол ленту ярко-красного серпантина, валявшегося посреди коридора, и наконец зашёл к себе в комнату. Балконную дверь пришлось закрыть, потому что певец, которого, видимо, пообещали окунуть в толчок за распевки у кабинок, решил, пользуясь редким теплом, попеть немного на улице. Такасуги зашторил окна, всунул в розетку шнур от огоньков, которые Гинтоки, вдохновлённый всеобщим безумием, притащил пару дней назад с какой-то барахолки. На стене, оплетаясь вокруг книжных полок, ровно загорелись десятки маленьких красных сердец. Такасуги бросил плед на подлокотник, расставил на столике ноутбук, еду и коробки с дисками и упал на диван. Гинтоки ввалился в комнату четверть часа спустя, такой же тупой и шумный, как и обычно. На плече у него висели остатки знакомого серпантина, до середины груди спускалась приклеившаяся к виску лента скотча с сердечками. – Отражал нападение монстров? – зевнул Такасуги, приветственно махнув рукой. Гинтоки посмотрел на него непонимающе, тряхнул головой и скосил глаза на что-то, прицепившееся к щеке. Вид у него был придурковатый и удивлённый. Такасуги хохотнул, стряхнул пепел в стоявшее на полу блюдце и перевернулся на бок, чтобы было лучше разглядеть представление. – Ай, ай, ай-ай-ай, – не разочаровал его Гинтоки, отрывая полоску скотча от лица. – Так тебе и надо, – мстительно добавил Такасуги. – Не будешь шляться где попало. – Да я просто мимо проходил! – Серпантин с уха сними, герой-любовник, – посоветовал Такасуги. Гинтоки вместо этого развернулся и прилепил скотч на дверь. Потом отошёл на пару шагов, оценивая получившуюся композицию. – Отлично получилось, а? – Даже не пытайся, – безжалостно сказал Такасуги, – вкуса у тебя как не было, так и нет. – Это у меня нет вкуса?! – тут же взвился Гинтоки. – Да я… Такасуги внимательно посмотрел на него, предлагая выговориться, и Гинтоки сдулся. – Ну и что ты лежишь как в склепе? – спросил он ворчливо. – Пошли лучше на улицу, там тепло и продают леденцы размером с кулак. В голосе его прорезалась мечтательная нотка. – Кулак в тебя не влезет, – заметил Такасуги, переставляя блюдце с пола на столик и садясь. – А ещё, если помнишь, ты проиграл мне желание. Так вот, Гинтоки, моё желание – это запереться к этой комнате и не выходить отсюда до завтрашнего полудня. – Какой ты занудный, – буркнул Гинтоки, плюхаясь рядом. – И ведь вроде тоже любишь праздники. – Я люблю праздники, – подтвердил Такасуги обманчиво мягко. – Нормальные праздники, а не день толпы идиотов, которые не знают, каким концом и куда совать член. Гинтоки прыснул. – Университет тебя испортил, – посетовал он скорбно и пафосно. Такасуги поморщился. – Если хочешь, можешь валить, я тебя не держу. – Эй, – окликнул Гинтоки, придвигаясь ближе. Его тёплая ладонь легла на шею, массируя, дыхание коснулось щеки. – Я не это имел в виду, ты же знаешь. Такасуги вздохнул и расслабился. – И всё равно ты придурок, – сказал он мрачно, пнув столик. – Ага, – шепнул Гинтоки ему на ухо, прихватывая зубами мочку. – Видишь, какой я сегодня послушный, даже не спорю. – Редкое состояние, – согласился Такасуги, поворачивая голову. Гинтоки медленно провёл языком вдоль его подбородка, надавил на губы, заставляя раскрыться. Они целовались и целовались, так долго, как делали, кажется, только на самом первом курсе. Пальцы Гинтоки заползли под джемпер, гладя вдоль позвоночника; было тепло и щекотно. – Кажется, этот придурок со второго заткнулся, – произнёс Такасуги. – Откроем балкон? – Да ну его, – отмахнулся Гинтоки. Вытащив ладонь из-под головы Такасуги, почесал плечо, оттянув в сторону ворот. – Давай лучше, когда стемнеет. Такасуги смотрел на плохо различимый след от ногтей на его коже, казавшийся не розовым, а тёмным, тронул его рукой. Гинтоки тихо вздохнул, подаваясь вперёд, и Такасуги, запустив ладони под его футболку, подумал, что со всеми праздничными планами можно подождать полчаса. Или час. Или два. Вышло два с половиной. – Штаны натяни, – бросил он развалившемуся голым Гинтоки. Футболка его, стащенная с одной руки, неровно задралась до шеи, на ногах были длинные носки с голубыми зайцами. Выглядел он нелепо, и так, что к нему снова неостановимо хотелось прикоснуться. Такасуги отвёл глаза. – Зачем мне штаны? – невнятно произнёс Гинтоки, пытаясь перевернуться лицом к спинке с вполне однозначными намерениями. Такасуги хлопнул его по бедру; Гинтоки ойкнул и посмотрел обиженно. – Сейчас, – угрожающе произнёс Такасуги, переставая ухмыляться, – мы будем делать романтику. В наступившей тишине было слышно, как Гинтоки шумно сглотнул. – И только попробуй сказать “а может не надо?”, – добавил Такасуги, подумав. Гинтоки вздохнул и сел. – Нет бы просто перебраться на кровать, что за дискриминация, все отдыхают как люди, а у нас романтика… Такасуги захотелось побиться головой об стол, сильнее – только побить об стол Гинтоки. Он нажал на кнопку, выводя ноутбук из спящего режима, потом оглянулся. Гинтоки, сопя от усердия, пытался натянуть на себя джинсы, не вставая с дивана. Такасуги поискал глазами его трусы – так и есть, те валялись далеко под столиком – Гинтоки и не подумал за ними нагнуться. Романтика резко начала набирать рейтинговый оттенок. Гинтоки, наконец застегнув пуговицу, одёрнул футболку и, привычно засунув палец в нос, прогундел: – Ну и где там твоя романтика? Та, как раз вернувшись на позицию 6+, включала в себя привычные и обыденные для такого времяпрепровождения вещи: просмотр тематического кино, поедание липких сладостей с тел друг друга, в вариациях – серенады под окном или стихи с колен. Для серенад Такасуги счёл неподобающими свой имидж и статус, а чтение стихов, он догадывался, могло окончиться только неромантичным храпом. Пришлось ограничиться первыми двумя пунктами. Он на ощупь выудил из стопки коробок диск и впихнул его в дисковод. На затёртой обложке в названии не хватало половины букв, а красные ленты в углу валентинки подозрительно напоминали кровь. – G… you… a heart, – прочитал Гинтоки, заглядывавший ему через плечо. – Надеюсь, это не про жертвоприношения. Такасуги пихнул его локтём под дых, поставил между ними коробку бумажных салфеток и швырнул в Гинтоки жестянкой с конфетами. – Будет лучше, если ты будешь просто жрать и плакать, – сказал он едко. – А я буду представлять, что живу не с бараном, а с чутким и многогранным человеком. Гинтоки, уже успевший распотрошить жестянку и запихать пригоршню конфет себе в рот, что-то согласно промычал. Всё началось с журчания воды и приятной музыки. Вдоль дороги шла длинноволосая девушка в светлом, до колен, платье; она вела рукой по бутонам цветов. Мимо проехал какой-то смешной и почти нелепый парень на велосипеде, по пояснице его била полупустая землистого цвета сумка. Когда он обернулся посмотреть на девушку, с головы его слетела кепка, падая прямо в цветы. Он охнул, притормаживая и неловко пытаясь развернуться, девушка же, прикрыв ладонями рот, засмеялась, потом подняла кепку и распрямила цветы. Потом протянула ему кепку, и он взял её за другой конец, а она не разжала пальцы. Они долго стояли так – молча – глядя друг другу в глаза, пока картинка наконец не сменилась. Затем всё покатилось по шаблону – свидания, заполненные не разговорами, а попытками разговоров, курьёзные и смешные моменты, милые жесты, смазанный первый поцелуй. Гинтоки рядом активно работал челюстями, почавкивая и иногда вздыхая, и вытирал пальцы салфетками, которые Такасуги оставил на его любимые сопливые моменты. Не выдержав, он стукнул его по запястью и прошипел: – Проникнись атмосферой. Гинтоки бросил на него мутный взгляд, но послушно закивал. На экране, тем временем, девушка жалась к двери, робко пропуская своего ухажёра внутрь. У неё была милая девичья квартирка: белые мебель и стены, яркие подушки, статуэтка в форме кота, толстый разноцветный плед, сложенный вчетверо на кресле. – О, точно, где-то тут же был плед! – вдруг воскликнул Гинтоки, поёжившись. Потом пожаловался: – Я так замёрз. Такасуги потёр переносицу и ответил: – Гинтоки, он на спинке прямо за твоей головой. Герои, отужинав при свечах, допивали вино. Темнело; девушка включила торшер, парень ловко переставлял в раковину грязную посуду, смеясь возражениям, и предлагал ей посидеть и отдохнуть. Она поставила музыку – тихая, инструментальная и очень лиричная, та заполнила собой всё пространство. Оператор крупными планами показывал мечтательное выражение в глазах девушки, её пальцы, барабанящие по столу в такт, руки парня с закатанными рукавами, мокрые от воды, шума которой за звуками музыки было неслышно. Гинтоки, кое-как раскинув плед, уложил его себе на колени, потом попытался натянуть на плечо, но не смог и бросил пытаться. – Ну же, – нетерпеливо сказал он, ёрзая. – Что будет дальше? Он сделает ей предложение? Они будут долго целоваться у окна? Она отдастся ему прямо на ковре? – Ты с порно случайно не перепутал? Гинтоки кисло на него посмотрел. – Умеешь ты убить момент. Герои же, не сделав ничего из этого, чинно опустились на диван, начав разговор о классической поэзии, образах гор и запахе померанца, сближаясь буквально по миллиметру. К фортепьяно добавились скрипки – от этого на секунду стало тревожно, но Такасуги отогнал нелепое ощущение, наслаждаясь тем, что герои перестали мямлить и начали наконец разговаривать. А потом Гинтоки охнул и зачастил. – Эй-эй-эй, эй, смотри, смотри! Он шевелится. Такасуги сунул сигарету в рот и повернулся к нему. Гинтоки тянул за рукав, его бровь нервно подёргивалась. – Он шевелится, говорю тебе, я видел! – Да как он может шевелиться, – лениво ответил Такасуги, затягиваясь. – Он же плед. – А я тебе говорю, что я видел! – настойчиво повторил Гинтоки. Ногой он опасливо спинывал плед на пол, и от такого непочтительного обращения с вещами Такасуги вдруг пробрала злость. – Отдай сюда, – он выдернул плед из-под его пяток, отряхнулся и закутался в него по горло. – Сиди и мёрзни, раз так охота. – Вот попомнишь моё слово, – забубнил Гинтоки, но Такасуги нетерпеливо от него отмахнулся, затушил окурок в блюдце; плед сполз с плеча вслед за движением. Девушка на экране в своих цитатах и образах перескочила со знойного лета на зимнюю стужу, неосознанно потирая предплечья, и её внимательный возлюбленный, поняв всё правильно, укрыл их обоих, шёпотом пообещав никогда не давать ей замёрзнуть. Гинтоки рядом шумно высморкался в платок. Такасуги поморщился, но не мог не признать, что и сам, несмотря на всю нелюбовь к мелодрамам, испытывает странный трепет, как будто что-то внутри мягко вибрирует и, поднимаясь из-под рёбер, ползёт куда-то к горлу. А потом до него дошло. – Это невозможно, – сказал он севшим голосом. – Гинтоки, кажется, он и правда шевелится. Гинтоки повернулся к нему с выражением ужаса на лице, но, собравшись с духом, рывком дёрнул плед вниз. – Спасибо, – выдохнул Такасуги, подбирая под себя ноги. Они сидели на диване и смотрели, как плед, подрагивая, тычется краем в сиденье и, не зацепившись ни за что, соскальзывает обратно. – Этого не может быть, – повторял Гинтоки, усиленно жмурясь. Потом он приоткрывал один глаз и недолго наблюдал за пледом через маленькую щелочку, прежде чем снова зажмуриться и сказать: – Этого не может быть. Такасуги резко захотелось покурить, но и сигареты, и зажигалка, и даже блюдце валялись на столике, до которого надо было дотянуться через разноцветную и пушистую шевелящуюся массу. Вдруг угол задрался больше обычного, открывая прицепленный к нему кусок картона. Такасуги хлопнул Гинтоки по колену, привлекая внимание. – Эй, Гинтоки, что это? – Аманто Inc., – прочитал Гинтоки, аккуратно склонившись пониже. – Самонатягивающийся плед с вибрацией и терморегуляторами, ограниченный выпуск. Счастливого Хэллоуина! – он помолчал. По телу разливалось облегчение, сдвинувшийся было шаблон со скрипом вставал на место, поэтому Такасуги пропустил момент, когда лицо Гинтоки потемнело от гнева. И только поэтому он чуть не свалился на пол, когда тот рявкнул: – Ты псих, где ты вообще его взял, оно же могло нас убить! Такасуги замер, оценивая ситуацию, а потом... – Трагически павший от рук пледа, – заржал он. – От рук… у пледа нет рук, у этого бахромы даже нет, но… Гинтоки сидел, не двигаясь, и не смеялся, как это обычно бывало, следом. Такасуги лениво посмотрел на него из-под прикрытых ресниц и хмыкнул. – Да ладно тебе, я не специально его купил. Просто пришёл в магазин в разгар инвентаризации, видимо, эти придурки перепутали коробки или ещё там что. – И диски, – негромко, но внятно спросил Гинтоки, – тоже взял не глядя? – Попросил девочку-продавца собрать комплект. – Такасуги... расскажи, на кой чёрт тебе вообще это понадобилось? Что-то твёрдо ткнулось в бедро, оказалось – завалившаяся между подушками дешёвая зажигалка. Он повертел её в руках, потом уточнил с иронией: – А кто в прошлом году жаловался, что ни романтики тебе не досталось, ни валентинки, ни конфет, и ты хочешь в следующем сделать всё по правилам? Гинтоки открыл рот, чтобы возразить, затем, видимо, вспомнил и закрыл, мгновенно перестав злиться. Ещё через несколько секунд он насупился и пробормотал: – Мог и напомнить, знаешь ли. Такасуги щёлкнул колёсиком и, уставившись в огонь, произнёс ровно: – А зачем? Ты же хотел сюрприз. – Но не такой же, – возмутился Гинтоки, не удержавшись. – В смысле… Такасуги дёрнул плечом и криво ухмыльнулся. – Я тебя понял, можешь не объяснять. Огонёк, высоко взвивавшийся над зажигалкой, колебался, а когда Гинтоки вдруг резко придвинулся – лёг почти параллельно полу. Такасуги снял палец с клапана, перехватил зажигалку выше, чувствуя идущее от нагревшегося пластика тепло. – Не обожжёшься? – спросил Гинтоки тихо. У него был успокаивающий тон, ногтями он скрёб обивку где-то у бока. Казалось, совсем близко, и вот-вот должен коснуться, но касания так и не происходило. Не стоит беспокойства, – хотел холодно ответить Такасуги, но тут ладонь Гинтоки легла на грудь, невесомо прошлась по горлу, погладила под подбородком. Гинтоки ткнулся губами ему в висок – мягко и самую малость влажно – сорванно выдохнул, прежде чем предложить: – Давай погуглим, чем там дело кончилось, не могу на это больше смотреть. Такасуги на секунду застыл, потом потянулся за ноутбуком, переставляя его себе на колени. Какая-то пустая коробка, задетая шнуром, завалилась на бок, но Гинтоки быстро вернул её на место. Прижался грудью к плечу, клубком сворачиваясь рядом, закутал ступни висевшей на подлокотнике ветровкой – плед они, не сговариваясь, пнули поглубже под столик, где он, перестав тихо вибрировать, скоро и затих. Тихое сопение Гинтоки сплеталось с жужжанием ноутбука, мелкими шорохами, отголосками чьих-то уличных криков. Было уютно и так романтично, что про это впору было снимать мелодрамы. Такасуги открыл поисковик. – Так это... хоррор? – изумился Гинтоки. Они переглянулись и прокрутили страницу дальше. История оказалась трагичной и невероятно бредовой. В какие-то далёкие времена девушка, теперь не показавшаяся бы милой разве что заядлому геронтофилу, совсем не блистала красотой. Родные её ненавидели, женихи, увидев, с криками убегали из комнаты, горожане смеялись вслед. Единственным, кто полюбил её, оказался юный слуга, но девушка, не поверив, не приняла его чувств. Тогда отчаявшийся слуга поклялся, что подарит ей красоту и принесёт ей столько мужских сердец, чтобы хватило сшить из них одеяло – самое тёплое из возможных. – Одеяло из сердец, – Гинтоки неодобрительно щёлкнул языком. – А о том, что с него кровь капать будет, он не подумал? Дальше оказалось не лучше. Слуга сумел вызвать духа и заключить с ним сделку: его госпожа обретёт красоту, а взамен он обратится в тот плед, что будет делать теплей её ночи и вырывать сердца тех, кто полюбит её, до тех пор, пока из этих сердец не сошьётся то самое обещанное им одеяло. Так что судьба несчастного парня-велосипедиста, как и многих до него, была предрешена. – Интересно только одно, – задумчиво произнёс Гинтоки, когда они дочитали до конца. – Почему на коробке была нарисована валентинка? Такасуги, размышлявший о том, тонкая ли это была месть миру или наоборот недалёкая, согласно кивнул невпопад. – Да ты меня даже не слушаешь, – обиделся Гинтоки. Такасуги отстранённо нашарил его руку и сжал запястье. – Как ты думаешь, Гинтоки, – спросил он наконец, так и не придя к однозначному выводу, – Мы уже достаточно сделали романтичного, чтобы можно было уйти в постель, и ты потом снова не говорил, что я зажал этот особенный праздник? Гинтоки склонил голову к плечу, будто задумавшись, а потом рывком стянул с себя футболку – по всей видимости, это стоило понимать как “да”. – Только никаких больше пледов, – сказал он сурово, берясь за пояс штанов. Такасуги ухмыльнулся и, опустив ладонь на его ширинку, пообещал: – Честное слово. В комнате пахло шоколадом, страстью и табаком; на стене всё так же горели маленькие пластиковые сердца. Можно было считать, что день всех влюблённых у них удался.