Inside

Бейонд до безумия любит глубокий колючий снег. Он проваливается по щиколотку и смеётся заливисто, когда острые края крохотных льдинок режут его кожу снова и снова. Белая рубашка на голое тело и грязные голубые джинсы — ему не холодно. Напротив, ощущение такое, будто он вот-вот поджарится и покроется чёрной коркой. Босые ступни деревенеют постепенно, но он слишком быстро двигается, а кровь внутри него пока неплохо справляется со своей согревающей функцией. Эл мёрзнет сильнее, потому что он бредёт вяло и загребает ботинками, позволяя снегу пробираться внутрь обуви и таять, мгновенно изменяя агрегатное состояние. С Бейондом происходит примерно то же самое, когда он позволяет себе оказаться слишком близко к источнику своего постоянного внутреннего пожара. Зимой он физически тяготеет к холоду, как к единственной возможности сохранять равновесие и не совершать ошибочных поступков, хоть и отлично понимает всю условность созданной им системы. Ещё он понимает, что, возможно, серьёзно болен, но это не имеет никакого значения. Имеет значение то, что они гуляют вдвоём, наедине, без постоянного постороннего наблюдения, и он, Бейонд, может смотреть на Эл со всех ракурсов, нюхать его волосы, класть мельком голову на плечо и дрожать как осиновый лист от напряжения. Эл всегда в своей голове. У него всегда десятки задач, требующих детального изучения и решения. Желательно, чтобы эти решения были нестандартные, ведь только так интересно. Эл знает, что он имеет внутри себя неограниченный ресурс, и единственное, что пугает его — это то, что когда-нибудь он будет не способен разгадать какую-то загадку. И это сведёт его с ума. Фоном хихикает и беснуется Бейонд, и делает он это практически постоянно, так что не отвлекаться на него не представляет никакого труда. Сначала Эл думал, что не сможет заснуть рядом с кем-то в одной комнате, но в итоге отключался головой на чужих коленях и не замечал этого. Он не просыпался даже от постоянных прикосновений и шёпота в уши, и не удивлялся утром сотням маленьких косичек на голове. Он даже не расплетал их до тех пор, пока это не начинало мешать. Не замечать Бейонда — самое правильное, что он мог сделать, чтобы сохранить целостность своего сознания и полную работоспособность мозга. Поставить работу во главу угла — Эл не ставил себе такой цели, так получилось само, это едва ли можно назвать работой. Это просто его жизнь, состоящая в служении абтрактному добру через непрекращающиеся мыслительные процессы. Верные процессы. Ни одно из колец цепочки не может разомкнуться. И их тысячи, сотни тысяч внутри черепной коробки худого сутулого подростка с тёмными кругами под глазами от тотального недосыпа. Он не умеет смеяться. Сколько бы он не растягивал губы в улыбке перед зеркалом и не корчил себе рожи — отражение обречённо и глупо остаётся беспристрастным. Впрочем, зачем вообще тратить бесценное время на обыкновенную человеческую ерунду? Это бессмысленно. Эмоции нужны для того, кто внутри социума, кто заинтересован в своём статусе в глазах окружающих и выстраивает общение с другими. Бейонд наблюдает за людьми с гримасой брезгливости на хищном лице. Его они забавляют, но он не любит мараться о беседы с ними. Человеческая среда слишком однородна, она как творог: один комочек больше, другой меньше, вот слипшиеся комочки, а вот этот вообще разбили ложкой на сотни мелких частиц. Комочки разные, но вместе они всего-то одноцветная субстанция с одинаковой текстурой. Бейонд любит, когда один из комочков выходит из строях. Он подкладывал иглы и кнопки в обувь, находил крысиный яд и подсыпал в обед. Не сдержав желания в узде, задушил одного подушкой. Интереснее всего вышло с пареньком, который сопротивлялся долго и мучительно не хотел умирать. Стоило немалых трудов разложить его изнутри, внушить ему, что он абсолютно не нужный элемент в отлаженной системе, но результат был поистине восхитительным: синим ранним утром уборщица разбудила визгом весь этаж. Бедняга умудрился сломать себе шею, пытаясь вырваться из затянувшейся петли. Фиолетовые пальцы с уродливыми венами — отчаянные попытки удержаться за жизнь. Бейонд хохотал, шатаясь по коридорам: чего ради? Почему страх перед небытием сильнее боли, которая заставляет хотеть смерти? Никто не знал причины, вынудившие подростка покончить с собой. Никто не мог обвинить в издевательствах над детьми и взрослыми Бейонда — в обществе давно и прочно закрепился стереотип, что проказы являются прерогативой хулиганов, а примерное поведение и прекрасные отметки по всем предметам, наряду со здоровой активностью и любознательностью тем паче способствовали его безнаказанности. Отчасти это было провокацией — попыткой вызвать реакцию у Эл. С одной стороны, мол, смотри, ты же знаешь, что это я, что ты сделаешь? А с другой — Бейонд просто надеялся на, хотя бы, недовольный вздох или — предел мечтаний — небольшую проповедь на тему «Почему нельзя калечить людей». Но Эл вёл себя как обычно — сидел в странной позе в углу на кресле, закусив палец, и смотрел в одну точку. Даже когда Бейонд принёс свежий пончик и сел на пол на корточки, вовсю заглядывая Эл в лицо. В тот день Бейонд понял, что поведение Эл особо ничего не меняет: тот может игнорировать всю жизнь, но он никогда не останется один. С того момента ситуация несколько ухудшилась: Эл вытаскивали из его угла в любое время, тискали, обнимали до хруста костей, валяли по полу, пытались накормить с рук, укладывали в свою постель и беспрестанно говорили над ухом. Это было сложно, но Эл начал чувствовать себя буддистским монахом по степени отрешённости от мира земного. Иногда он незаметно переключал внимание на Бейонда и с ужасом осознавал, что тот всё больше становится похож на него. Это была только внешность — странный грим, имитирующий его бледность, дорисовка черноты на веках, искусственная сутулость и мешковатая похожая одежда. Эл пугало то, смысл чего он не мог понять. И это была единственная вещь, которая не поддавалась осмыслению. Эл знал, что Бейонд очень умён и не может не понимать, что обмен личностями невозможен. Но добиваться внешнего полного сходства незачем, если не хочешь, чтобы вас спутали. И Эл не был уверен, что знает, как себя вести. Перед сном Эл исподтишка наблюдал за Бейондом, свернувшимся калачиком у него в ногах. Бейонд обнимал худые холодные колени и прижимался щеками как ненормальный, он что-то шептал как всегда, и Эл прислушался, ведь это было важно: — Не отдам. Не отдам. Не отдам. Не отдам… Впервые стало жутко. Впервые Эл понял, что он старательно и успешно игнорирует преступника, психопата, убийцу. Впервые Эл представил себя на месте любого из тех, кого откачивали и не смогли откачать. Впервые Эл вздрогнул не от холода. И это не могло остаться без внимания. Внизу блестнули тёмные глаза, и угловатая фигура подтянулась вверх, за одну секунду оказываясь лицом к лицу. В чёрной бездне Эл не видел ничего, и он не мог однозначно сказать себе, что ему не страшно. — Чего ты хочешь?.. — Эл максимально вжался в кровать под собой, инстинктивно отдаляясь от источника потенциальной опасности, но Бейонд последовал за ним, лёг сверху, опираясь на руки и улыбнулся: — Тебя. Улыбка ребёнка или ненормального. — Это невозможно. Я на своём месте, и нет силы, способной помешать мне. Бейонд засуетился, впервые вступая в диалог с тем, от кого мечтал услышать хотя бы звук в свой адрес. Он сполз на пол, заходил по комнате, заложив руки за спину, открыл и закрыл окно, и вернулся обратно, присаживаясь у изголовья кровати. — Бедный маленький Эл, — тихий вкрадчивый голос был пропитан жалостью и издёвкой. Искренность сочетала два несочетаемых компонента. — Нет… нет, я не сломаюсь, потому что я нужен себе таким. Себе. А ты себе нужен? Это было больно. Это ломало изнутри, выкручиво и затягивало органы — то, что говорил Эл. Бейонда перекосило, и тонкие черты лица исказились гневом, который, впрочем, слишком быстро сменился на обычное беззаботное кривлянье: — Мне нужен ты, Эл. Вот на чём зиждится мир. И он нужен таким мне. Мне. Сарказм как защитная реакция — само собой, Эл знал об этом. Но страх почему-то исчез, как будто упала завеса, скрывающая неизвестность. Эл подумал, что Бейонд слишком простой, чтобы бояться его влияния. Что он ни на что не способен. И впервые в ту ночь Бейонд позволил себе коснуться Эл там, где никогда не касался и даже не мог представить этого. Он получил только спокойное «не смей», беспрекословно отстранился, и оставшееся время до утра разговаривал сам с собой в туалете, чтобы не сойти с ума. А на утро всё вернулось на круги своя: постоянное преследование Эл, разговоры ему на ухо, странная и ненужная забота и бесконечное желание не выпускать его из поля зрения ни на секунду. Пожар не утихал даже на снегу, хотя ноги всё больше деревенели от холода. За время прогулки Эл не сказал ни слова, зато Бейонд десять раз пересказал ему «Илиаду» и историю Карфагена. Когда они возвращались, и Бейонд стискивал от боли зубы, стараясь по-прежнему улыбаться, Эл остановился и вынул палец изо рта: — Сегодня я уезжаю. Нашёлся тот, кто сможет координировать мою деятельность. Это будет… по-настоящему, понимаешь? Бейонд сделал изумлённые глаза и театрально приложил руку к груди: — О нет… нет… Эл двинулся дальше, ёжась от пробирающего до костей ветра, а Бейонд остался стоять, мелодично смеясь себе под нос и обнимая себя за плечи. — Нет… нет… уезжаешь, — синие дрожащие губы облизнул кроваво-красный язык, — от меня не уедешь, Эл… Я не «вне», я внутри, ты путаешь. Я никогда тебя не оставлю. Не отдам. Воспаление лёгких уложило его в постель ровно на семь дней, в течение которых он бредил и не приходил в себя, а на восьмой — покинул приют Вамми, оставив все свои вещи, потому что они ему не принадлежали. Он последовал налегке за тем, что принадлежало ему, чтобы сыграть самую лучшую и единственную партию в своей жизни.