Сторож брату своему

Теперь — когда они выросли — Тесей видит Ньюта раз в несколько месяцев. В лучшем случае, а чаще — пару раз в год. На Рождество и в день рождения. Ньют родился в июле, поэтому в «плохие» года получается встречаться с очаровательно-гнетущим перерывом в проклятые шесть месяцев. Тесей не может к этому привыкнуть — не спустя дни, морщинки в уголках родных глаз, месяцы, чуть дрожащие пальцы… Мама обещала: они вырастут — и всё останется по-прежнему. И даже лучше будут жить её мальчики (Ньют кивал запальчиво и тыкал на очередного диковинного зверя, рычащего-визжащего-мурчащего со страницы «Очень секретного дневника». Видимо подразумевая, что именно такой твари в пределах досягаемости ему и не хватает в данный момент для полного счастья. А Тесей думал — уже тогда, и с годами лишь крепче убеждался — лучше? Лучше, чем сейчас — не будет никогда). Они станут дружить семьями, женятся на милых девушках, у них родятся прекрасные дети… Мама обещала, мамы больше нет. Мама умерла, когда закончилась война. И тогда же, кажется, его младший братишка перестал плакать по ночам — но Тесей не уверен, и это больно. Не знать наверняка, потому что вы теперь и под родной крышей спите в разных спальнях. Не больно даже, но странно пусто. Ньют теперь улыбается не так, как раньше — раньше он растягивал широкий рот, влажный, розовый, до пугающе чётко различимых нёбных дужек и миндалин — теперь чаще не разжимает губ. Тесей отмечает с тревогой каждый новый шрам на его коже, каждый бледный ожог, яркий след, тёмные круги под глазами и лихорадочный отблеск в зрачках. Тесей об этом молчит, а Ньют благодарен ему, кажется, — с братом Тесей никогда не уверен наверняка. Они встречаются несколько раз в год — иногда во временном пристанище Ньюта, иногда в квартире Тесея. Они разговаривают мало — Ньют не любит необязательную болтовню. Про животных он рассказывать не… не то чтобы не хочет — его брат горит своими тварями, но… Но как-то вдруг много лет назад (Тесей учился последний год, его всё больше окружали «серьёзные люди», налаживались «настоящие» связи) Ньют решил, что брату это не интересно. Не важно. Не нужно. И хотя Тесей много раз убеждал его — всё, связанное с Ньютом, ему интересно. Чертовски важно. Всегда будет нужно… Ньютон Саламандер не говорит с братом о главном в жизни и не любит разговоров «ни о чём», а Тесей — когда Ньюту неудобно. Поэтому он просто рассказывает всё — почти всё — его должность всё-таки кое-что изменила с детских времён. Не ждёт откровенности в ответ — и даже ответных реплик тоже не ждёт. Радуется его редким междометиям посреди увлекательнейшего пассажа, описывающего дипломатическую миссию в Иран. И надеется каждый раз, что брату хоть немного интересно. Впрочем, Ньют никогда не умел делать вид, что ему нескучно. Это осталось прежним с неправдоподобно далёких детских времён. Они встречаются снова — в Америке, перед Рождеством, и Тесей понимает: что-то изменилось. В мире, вообще, изменилось многое, и в воздухе снова пахнет войной — пока несильно, но неотвратимо-грозно. Тесей привык к войне — ему почти не страшно — не за себя. Но Ньют… Брат не сможет остаться в стороне, пока страдают животные. А твари будут страдать — незаметней, тише — и гораздо больше человеческого отродья, готового радостно ринуться в новую бойню. Ньют не сможет быть просто наблюдателем — снова не сможет. И Тесей боится — до зубовного скрежета, до боли под рёбрами, до дрожи в руках — за него. Снова. Тесей молчит об этом страхе — знает, что Ньют начнёт смущённо оправдываться. Что он «совсем чуть-чуть»… «Убьют тебя только совсем не чуть-чуть, » — горько думает Тесей и молчит. Сегодня — в Америке перед Рождеством, Америке под снегом и с запахом корицы на улицах, что-то изменилось и Ньют задумчив больше обычного. Он ковыряет пальцем обивку старого кресла — и как умудрился обзавестись креслом! — и разглядывает колени пристально-обреченно. — Ты ничего не хочешь рассказать? — Тесей почти не надеется на ответ «да», но не может не спросить. Тысячу раз запрещая себе пренебрежительное любопытство, инквизиторский тон, замашки «старшего» (именно так его искреннее беспокойство выглядит для Ньюта — и только это важно), он в тысячный раз не выдерживает. — С чего ты взял? — Ньют взмахивает руками, краснеет правым ухом… и неловко пытается сменить тему — Как ты, ну, не знаю — провел тот закон о… Ньют не хочет говорить о чём-то важном (как и все последние десять лет, впрочем), но Тесей не давит — не смог бы. Слишком врезалось в память давне-отцовское «немедленно рассказывай, где ты был вместо школы, негодяй!» и братовы злые слёзы на холодной подушке. Тесей не давит — и хочет верить, что Ньют это замечает. Ценит. И что его терпение будет когда-нибудь вознаграждено. Следующая встреча — непривычно, неожиданно скоро — через три недели. Тесей приезжает в Америку по рабочим делам, он удивлен, что его брат всё ещё там. Ньют не задерживается на одном месте, помогает, изучает, спасает, защищает, мотается по миру — и такая привязчивость, оседлость… Тесей окончательно удостоверился: что-то изменилось. В жизни его брата происходит что-то. Что-то. Ньют рассеяннее обычного, реже отвечает на вопросы, чаще роняет стулья и опрокидывает чашки. Но вместе с тем появилась некая внутренняя сосредоточенность. На чём-то очень важном. Иногда Ньют улыбается этому чему-то. Улыбается по-новому — Тесей не видел такой улыбки у него прежде. Улыбается смущенно и скромно, но одновременно удивлённо и как-то гордо. Краснеет острыми скулами, тихо смеется невпопад. Не уезжает из Нью-Йорка, пропадает где-то часами. Тесею уезжать через два дня, Тесей волнуется — он всегда волнуется, на самом деле. Начал с того июльского вечера, когда мама показала ему тяжёлый сопящий кулёк. Когда он услышал: «Это твой младший брат» и вдохнул тот особенный тёплый запах его волос (Ньют родился с волосами — густыми, светлыми — и вошел Тесею под лопатку). Но теперь ему кажется, что для волнения появился повод посерьёзнее мокрых штанов, потерянных игрушек и даже… Нет, Тесей не будет думать о плохом — не об этом «плохом», так это точно. Тесей пьёт для храбрости — улыбка его брата поднимает к горлу мучительный комок из нежности, страха, возмущения. Тесей не загоняет Ньюта в угол — он задает прямой вопрос. Тесей очень редко задает брату прямые вопросы — таких было всего три на их памяти (Кого ты защищал? На каком ты фронте? Сколько крови ты действительно потерял?), и Ньют всегда отвечал честно. Так и теперь — Ньют сидит в кресле нахохлившись, смотрит на брата грустно и трезво. — Я провалился, Тесей, рухнул. Мне… мне не по себе, — Ньют ожесточенно кусает себя за большой палец и констатирует: — Я, кажется, влюбился, Тес. И его несчастное выражение лица настолько контрастирует с довольно оптимистичным («я долгое время считал, что мой младший сын недостаточно нормален, чтобы иметь личную жизнь хоть в каком-нибудь социально приемлемом варианте») содержанием новости, что до Тесея не сразу… Не сразу доходит: его брат не умирает от неизвестной болезни, он не влез в громадные долги, не потерял животных, не… Его брат — его маленький рыжий Ньют, его чудо — влюбился. «Это же замечательно, Ньют! Кто завладел твоим сердцем, Ньют? Ты счастлив, Ньют?» — хочется закричать Тесею. Хочется, но он смотрит на брата и видит несчастную складку между бровей и стиснутые на коленях пальцы. Поэтому Тесей молчит и ждёт. Ньют выдыхает с силой, продолжает через целое молчание: — Он… Ох, блять, ещё и «он»… Тесей старается незаметно перевести дыхание и только чуть крепче сжимает влажной ладонью стакан. Такие отношения… Тесею на самом деле плевать, да и всем здравомыслящим людям тоже, но их многочисленные двоюродные тётушки, вся родня. Ох, Ньют. Белая овечка среди черных овец. Тесей молчит, а Ньют наоборот повышает голос и говорит быстро-быстро, часто облизывая губы и проглатывая половину звуков — совсем как в детстве. — Он работает в отделе… Ты знаешь, должен знать. Животные, регистрация, «нарушил закон». Хотела меня посадить, Тина эта, как её… Не знаю, не помню. У него глаза смеялись, пока он мне внушение делал, понимаешь? И Пикета не тронули… И война, он был на войне, Тесей. У него шрам на виске. Глаза смеялись, а потом он спросил про Пикета. И ему было интересно меня слушать, Тес. Интересно — и меня. Пока Ньют восторженно повторяет «меня», Тесей делает глоток, вместо того, чтобы закричать. «Я, я слушал тебя всегда! Мне было интересно все, что ты говоришь, мне…» Ньют заканчивает короткий прочувствованный монолог восклицанием: — Я… не могу уехать, Тес! — И в голосе младшего братишки искренняя обида. А Тесей, отмечая, что за весь рассказ Ньют ни разу не упомянул о мыслях загадочного «Его» по поводу сложившейся мм-ситуации, спрашивает: — А он… что думает? Ньют поднимает несчастные глаза и возмущённо шепчет: — Он не знает, — и с интонацией «глупый-глупый Тесей» продолжает, — я же ему не скажу, что… Не скажу. Тесей улыбается брату. Допивает виски одним обжигающим глотком. Рассказывает о поездке в Чили. Не задает больше вопросов. В последний день командировки Тесей открывает дверь чужого кабинета и застывает на месте. Его брат смотрит на Персиваля Грейвса потемневшими глазами. И улыбается этой новой улыбкой. Грейвс. Война, шрам на виске, уверенные жесты… Ответственная должность, Пикет, «интересно слушать». Тесей не видел у своего маленького рыжего чуда такого взгляда. Тесею очень больно видеть, как мистер Грейвс подаёт Ньюту бланк — наклоняясь слишком близко и тут же отстраняясь с невозмутимо-холодным видом. Ньют вылетает из кабинета быстрее, чем из общей гостиной времен домашних приёмов в родовом поместье Саламандеров. Хозяин кабинета меряет Тесея нечитаемым взглядом и спрашивает непроницаемо-безликим тоном: — Чем обязан? Но Тесей не будет вмешиваться, только не в это. Он сухо излагает суть дела, получает необходимую подпись, покидает Персиваля Грейвса и его кабинет. Если бы Ньют был ранен, заблудился, потерял какую-нибудь тварь… Тесей сделал бы все, вывернулся бы наизнанку, но теперь… Когда его младший брат «несмертельно» ранен в слишком большое сердце, заблудился в запутанных межличностных связях, потерял уверенность в социальных рамках. Здесь — в сфере тонких чувств он не знает, как ничему не навредить… Как не сломать хрупкое несчастное счастье. У него самого не слишком много опыта, и Тесей боится до немеющих пальцев, до межрёберной невралгии. Не боялся на Втором украинском фронте, а Персиваля Грейвса из Америки, в дорогом костюме и с тёмными глазами, боится. Потому что в руках у Персиваля с темными глазами самое дорогое для Тесея — одно слишком большое сердце. Тесей не может вмешиваться, но и совсем бездействовать не может тоже. Он собирает про Грейвса информацию. По ходу сборов решает даже, что тот — не самый худший вариант для Ньюта, с его работой и одержимостью зверями. Его брата, пожалуй, сможет понять только такой же одержимый. Сможет. Если захочет. Ньют пишет редко, о себе — ещё реже. Июль в этом году холодный и чуть тревожнее декабря. Война на пороге, а Ньют всё ещё в Америке. Тесей срывается за два дня до его двадцатисемилетия без предупреждения. Соскучился, волновался. Надеялся? То, что Тесей надеялся не зря, выясняется сразу же по приезду. Тесей не знает, почему никто из двоих любовников не позаботится о… приватности, но… То, что его брат определённо счастлив, затмевает всё. Выметает из головы все соображения. Ньютовы сияющие глаза были видны лучше даже, чем вспотевшие плечи, растрёпанные кудри, сведённые судорогой удовольствия пальцы. Ещё, прежде чем деликатно удалиться, Тесей замечает чёрный стриженый затылок, молниеносно закаменевшую спину — в инстинктивном стремлении защитить — накрыть — собой, шрам на виске. Тесей улыбается сам себе, спускается вниз и достаёт привезённую бутылку «именинного» виски. И три стакана — им есть, за что выпить. И пусть колет в груди непрошенное: «А на тебя он так никогда не смотрел, с тобой — таким не был». Пусть Тесею странно тяжело видеть «маленького» Ньюта в чужих — даже таких — надёжных руках. Пусть, но всё равно, он протягивает ладонь навстречу мужчине с тёмными глазами — и улыбается: — Тесей Саламандер. Брат. Я очень надеюсь, что вы любите моего Ньюта, мистер Грейвс.