Маленькое любовное приключение

Амулет Мукуро действовал: пока они ставили поддельные подписи и расплачивались за номер, портье даже глаз не поднял на растрёпанного молодого человека в дорогом костюме и не менее растрёпанную девушку в кружевах и брильянтах. Цуна и Бьянки сбежали с фуршета после подписи Очень Важного Договора, который минимум трём сторонам выходил боком. Цуна же заключению договора всячески способствовал, а Бьянки убирала недовольных этим новым союзом. Официально прямо сейчас Цуна уехал к дону Тимотео с бумагами, не дожидаясь конца вечеринки, а Бьянки прихватил с собой по просьбе её отца — вроде как она что-то должна передать дону Вонголе. Они выпрыгнули из машины через поворот, заплатив водителю за молчание, затем долго пересекали мощёные улочки, едва освещённые переулки и тёмные парковые зоны как заправские ниндзя, едва касаясь земли ногами. Терпеть не было сил. Какое терпение, когда тебе двадцать, ты не видел свою девушку полгода, а она все это время отправляла свои фотографии, многие из которых едва ли можно назвать приличными? Вот Бьянки в эротическом нижнем белье, столь тонком, что просвечивают крупные соски и модная стрижка в паху в виде скорпиона. И не знаешь, что хочется ощутить больше: прохладное скользкое кружево под пальцами или горячую влажность между бедер. Вот Бьянки голая в ванне: распаренная розовая кожа, слегка прикрытая пеной. Бокал вина цвета её пламени: оно льётся ей на грудь, а на кольце пляшет алый язычок, и Цуна слизал бы и его, и вино с бархатной кожи, и лукавую улыбку, от которой на гладкой щеке зреет ямочка. Или Бьянки обнажённая, усыпанная тёмными спелыми ягодами и дольками мандарина, кусающая персик, и сок течёт по пухлым губам. Все эти разы Цуне нестерпимо хотелось ощутить атлас белья, разогнать пену руками, собрать ртом ягоды с гибкого полногрудого тела с длинными ногами, такими сильными, что могут задушить, свернуть шею… Или сделать массаж: мягко, с нажимом скользить ладонями по бархатному животу и крутым бёдрам — Цуна терял связь с реальностью в такие минуты. Он мечтал слизывать сок с губ, с запястий, с кончиков её пальцев. Шуточки про ожоги второй степени на ладонях перестали ему казаться бредом. Сейчас Бьянки была рядом. Он мог дотронуться, обнять, поцеловать, и вовсе не целомудреннно. Она хохотала, её надушенные волосы тёмной волной хлестали её божественные плечи, вырез декольте манил: грудь была то ли влажной от пота из-за ночной духоты, то ли мерцала от какой-то блестящей присыпки. Цуна уже подумывал, не заняться ли любовью на улице. Но до мотеля они добрались, и благодаря амулету никто не должен был их запомнить. Поднимаясь по лестнице, они глупо хихикали. Цуна пытался на ходу распустить руки, но только два раза выронил ключи от номера и один раз запутался кольцом в волосах Бьянки. Она несколько раз оттоптала ему ноги, пока он пытался добраться до резинки чулка под платьем и поцеловать ямочку у горла. Сейчас страх, что Бьянки его бросит ради Реборна, казался полной дуростью. Цуна потерял с Бьянки девственность в Намимори, потом анальную — с ней же в Италии, и его по-прежнему тянуло на безумства с неистовой силой рядом с этой смертоносной красоткой, которая была и старше его, и опытнее — как любовница и как женщина мафии. Верная подруга и напарница, любить и уважать её было просто. ... Сейчас он незатейливо хотел до боли в яйцах, до боли в сердце, до отключения мозгов, и Цуна про себя посмеивался, что только у него одинаково болело что в груди, что в паху в присутствии этой женщины — болело от любви. Не утерпев, почти на бегу, Цуна прижал Бьянки к стене в паре метров от ближайшей двери. Бьянки расхохоталась, Цуна поцеловал её тяжёлые, подведённые розовым веки, тронул ресницы, столь длинные, что она не красила их. И, наконец, потянулся к губам. — Не-а, — палец с накрашенным коралловым ногтем запечатал его рот. — У меня на губах яд. Цуна скосил глаза на пальцы, взял Бьянки за запястья и вопросительно посмотрел. — Под ногтями тоже? — Да, — мурлыкнула она, притираясь как кошка, хотя была скорпионом: опасным, ядовитым. Прекрасным. — Скольких ты убила на фуршете? — пробормотал Цуна, целуя тонкую шею, мочку уха, прихватывая губами брильянтовые сережки. — Троих? Может, четверых. Ко мне один из официантов лез, молоденький, наглый. Цуна вздрогнул. Он не понаслышке знал, что с приставучими парнями делала Скорпион Бьянки. Они не любили разговаривать о работе. Цуна отказался от места босса, но отец втащил его в ЦЕДЕФ, а Бьянки направлял Реборн, и иногда их дороги пересекались. Иемицу брал Цуну уговорами: фотографиями убитых детей, изнасилованных девушек, обдолбанных подростков и расчлененных мужчин. Давил на то, что на их месте могут оказаться друзья Цуны. Цуна обычно сопроваждал какого-нибудь учёного или свидетеля, но иногда и убивал. Первый свой выстрел он сделал, спасая Бьянки, и потому не сожалел ни о чём. Второй раз Бьянки обхватила его за руку, и он нажал на спусковой крючок. Иногда Цуне надо было убрать того, кого Бьянки должна была спасти. И наоборот. Это было... проблематично. Поэтому у них завелись свои тайны, большие и помельче, но все зубастые, конспиративные квартиры, условные знаки. Связи, где можно сделать фальшивые документы и сплавить в страну третьего мира незадачливую жертву. Цуна гнулся, но не прогибался. Знающие об их отношениях в шутку называли их «Мистер и миссис Смит». Цуна даже танго выучил и пригласил Бьянки. Каким-то образом танец завёл их в спальню, где оказалось, что трахаться в ритме танго столь же замечательно, как и просто танцевать. Повторять этот танец им до сих пор не приелось. Цуна подхватил Бьянки под бёдра, она сжала ногами его талию, зашуршало кружево юбки, и Цуна облегчённо застонал, следом — мучительно: если трусики он просто сдвинул, то с себя надо было хотя бы брюки спустить. Бьянки помогла: одной рукой умудрилась расстегнуть и ремень, и ширинку с пуговицей, заодно оттолкнуть мешающие руки Цуны. Когда сгребла в ладонь напряжённый член, едва не царапнув, Цуна зашипел, холодные ободки колец зацепили нежную кожу головки, слегка отрезвили. Вдохнув поглубже и выдохнув, Цуна шепнул: — Проверим? Верде установил, что Пламя Неба защищает от всех ядов. И ускорил мне регенерацию. И поцеловал: глубоко, жестко, хотя обычно любил ласку и нежность. Порой со скорпионами стоило быть осторожным и рисковым одновременно. Капризная и взбалмошная Бьянки могла и оттолкнуть его. Не оттолкнула. Жадно и мокро зашарила языком по рту, обвила шею рукой, забралась второй под пиджак и рубашку и оцарапала его от лопаток до поясницы… Как раскаленной проволокой приложило. И к спине, и к губам. Огненные полосы расцветали на спине и жгли рот, и тут же накатывало пламя, смывало дрянь отравы. Ощущения стали контрастнее, ярче — прекраснее. Пламя плясало во лбу, словно свеча на сквозняке, отбрасывая узорную свето-тень вокруг, и в этом диско-рейве Цуна вбивался в Бьянки, держа её на весу. Все мышцы дрожали, пот промочил рубашку, он задыхался от боли и умирал от острого, тяжёлого удовольствия. Бьянки внутри была раскалённая, сочащаяся маслом для утех и сильная: она так сжимала его член, словно пыталась удержать, выжать досуха, протолкнуть глубже в себя. Цуна слепо целовал её лицо, смазывая искуссный, невкусный макияж, волосы, надушенный влажный лоб и висок, горьковатую от испарины шею, качаясь между смертью и раем, в горячей мокрой алой темноте... ... пока Бьянки гортанно не вскрикнула, сжала его крепче, затряслась, тихо подвывая, вцепившись ему в плечи с силой, которая другого могла бы и калекой оставить. Они обессилено сползли на пол. Цуну мутило от яда и пережитого удовольствия. Охрененный коктейль! Рядом открылась дверь, и знакомый голос удивлённо произнёс: — Сестра? — Ух ты, мы тут не одни! Привет Цуна! Бьянки, ты выглядишь ошеломительно. Цуна проморгался. В дверях стоял Гокудера-кун: босой, в одной рубашке, и вид у него был лохматый и откровенно затраханный. Рядом высился в одних расстёгнутых джинсах Ямамото со стянутыми кожаными ремнями запястьями. Смотрелось... развратно. Кажется, этот мотель для своих утех облюбовали не только они с Бьянки. И, кажется, они умудрились потерять амулет, и трахнуться прямо рядом с дверью друзей — судя по их лицам, очень шумно. Гокудера с Ямамото? Неожиданно… но не так уж удивительно. Хоть Гокудера и был теперь главой Семьи, и от него явно ждали наследника. Гокудера выглядел смущённым — стеснялся своей ориентации? Хорошо, что он с Ямамото, тот ему мозги вправит. А с супругой можно и договориться (Цуна мимолетно поразился своей расчетливости, с которой вчерашнему идеалисту приходилось уживаться. Ещё бы изжить привычку краснеть!) — Ну, как вечеринка? — спросил Ямамото, положив подбородок Гокудере на плечо. Тот дёрнулся, бросил беспокойный взгляд на Цуну и Бьянки, но, не увидев никакого осуждения, расслабился. — Нам тоже надо будет попробовать с девайсами, — прошептала Бьянки Цуне, сгорающему от стыда, и облизала ему ухо. — Эй, идем к нам в номер. Сейчас будут сводки о смертях на том фуршете, где вы были, — дружелюбно предложил Ямамото. Гокудера что-то буркнул про «привести себя в порядок» и посторонился. А потом подмигнул. Цуна улыбнулся, а Бьянки, поднявшись, встрепала волосы брату и подцепила Ямамото за кожаные наручники: — А скажи-ка, Ямамото-кун, где ты такие брал? — Сейчас всё расскажу! Похоже, Вонголе придётся подождать подписанного договора немного дольше.