Дворец памяти

— Уилл… Зачем ты это сделал? — Чтобы ты всегда мог найти меня. Разве не этого ты хотел,       Уилл?..       — Уилл!       Голос Беверли выдернул меня из транса. Только сейчас я понял, что уже какое-то время никак не реагировал на её обращение.       — С тобой всё в порядке? — спросила девушка, наклонившись ближе, и участливо прикоснулась ладонью к моему плечу.       — Да, я просто… — я не договорил, многозначительно нахмурившись и слегка мотнув головой. Я сидел на диване в коридоре, когда Беверли начала со мной разговаривать. Моё почти незаметное движение плечом, и она тут же убрала руку. Кажется, уже каждый человек в этом здании знает, что Уилл Грэм не терпит близкого контакта. — Прости, что ты говорила?       — Я предлагала подвезти тебя завтра, — я молчал. — Ну, знаешь, заехать за тобой, чтобы ты не добирался туда… один. — Последнее слово тяжело повисло в воздухе. — Уилл, — Беверли снова привлекла моё утраченное внимание, — Ты же не забыл, какой завтра день?       Я снял очки и устало провёл обеими ладонями по лицу, будто бы стараясь стереть с него любое проявление эмоций.       — О нет, я помню, — я бы не смог это забыть, даже если бы сильно постарался, — Завтра день казни Ганнибала Лектера.       Она была со мной столько, сколько я себя помню — эмпатия.       В детстве я всегда непостижимым образом знал, какого люди обо мне мнения. Фальшивые улыбки сверстников или притворное сюсюканье взрослых, друзей родителей, не были для меня преградой. Однако это были настоящие мелочи по сравнению с тем, на что я способен теперь.       Хотя слово «способность» звучит как нечто желаемое и полностью подчинённое, но это не тот случай.       Уже перевалило за полночь, но я сидел в гостиной, а не спал в кровати не преднамеренно. Просто даже без единой попытки я знал точно, что сна мне сегодня в гости не ждать. Рациональная часть моего сознания не видит для этого никакой причины, но где-то внутри меня словно включили рубильник и повесили табличку: «И не надейся убежать от самого себя в царство Морфея».       Верно. Сегодня у нас по расписанию царствие Ананке.       Впервые по-настоящему я познал тот ужас, от которого потом всю жизнь буду безуспешно закрываться, в церкви на склоне недалеко от нашего дома. На прощальной процессии, посвящённой моей матери.       Не думаю, что те чувства, которые затопили меня после сообщения о смерти мамы, сильно отличались от чувств других подростков, переживших подобное. Я почти всё время сидел закрывшись в своей комнате, а отец был даже в большем трауре, чем я. Но когда я оказался в толпе …       Близкие и дальние родственники, друзья и просто знакомые, коллеги и соседи — этого оказалось вдруг так много.       — Ох, бедный мальчик, — покачала головой женщина, которая в тот момент больше думала о том, как сидит на ней это чёрное платье.       — Это большая потеря, — заметил бывший начальник, играя почти убедительно, но для меня было ясно, что это притворство, и он наверняка уже думает о новом работнике на замену.       — Знаете ведь, уходят самые лучшие… — сказала университетская подруга, булькая бесплатным алкоголем, хотя на самом деле всегда завидовала погибшей, и испытывала грусти намного меньше всех других.       Я вдруг понял, что поедающая все эти дни печаль покинула меня, на её место пришла целая лавина чужих эмоций: скука, сожаление, раздражение, нежелание здесь находиться и сплошная волна усталости от собственной лжи. Было так мало настоящих чувств и настоящей грусти у этих людей, что я просто потерялся в реальности и перестал понимать, где же на самом деле нахожусь.       Лишь оказавшись где-то глубоко в лесу, располагавшемся близ церкви, я понял, что просто взял и внезапно сбежал оттуда. Только в полном одиночестве и вдалеке ото всех я смог снова отделить свои собственные чувства от чужих.       И, кажется, тот день был началом моего кошмара длительностью в двадцать с лишним лет.       Единственный не спящий Уинстон периодически клал свою голову мне на колени, и, когда, точнее, если я это замечал, он получал лишь рассеянное почесывание за ухом.       В ночных новостях — вполне ожидаемо — снова напоминают о том, что будет завтра в час по полудню в Балтиморской тюрьме. Будто бы во всей чёртовой стране больше не о чем рассказать, кроме как о казни Чесапикского Потрошителя.       Будто бы мне мало собственных мыслей.       — …и хорошо известного в сообществе психотерапевтов Ганнибала Лектера, который, как уже несколько дней назад подтвердилось точно, оказался тем самым…       Кажется, меня вернуло в реальность именно его имя, произнесённое ведущим с лицом, которое я никак не мог взять в фокус, потому что избегал взгляда на фотографию в углу экрана.       — Ну-ка, подвинься, Уинстон, — пробормотал я больше для того, чтобы собственный голос перебил голос ведущего, и потянулся за пультом.       Но, к сожалению, я никогда не был силён в игре «Не смотри на эту вещь». На этой фотографии, вставленной в репортаж, на нём его любимый галстук с узором пейсли, который незамедлительно погас в черноте экрана с нажатием кнопки пульта.       На тебе снова этот галстук, и он, конечно, прямо там, куда обычно направлен мой взгляд. Ведь, как тебе уже известно, я не люблю смотреть людям в глаза.       Мы сидим в твоей огромной гостиной, но это не сеанс. Мы знакомы уже пару недель, и я впервые решаюсь прийти к тебе просто так, не на приём и без особой причины.       Долгие раздумья на крыльце о том, не занят ли ты и не отвлеку ли я тебя, напоминают мне вдруг то волнение, что возникало когда-то давно, когда я стоял перед кабинетом Аланы с намерением хоть раз остаться с ней один на один. Сравнение ожидания у твоих дверей с тем ожиданием Аланы, преисполненным безответной влюблённостью, показалось мне ужасно глупым и смешным, поэтому ты видишь меня с нелепой ухмылкой, неумело растянутой на непривыкшем к такому лице. Я быстро поправляю очки на носу, чтобы хоть ненамного спрятаться за собственной рукой, а ты без особых вопросов и без малейшего намёка на недовольство впускаешь меня. Я не доверяю такому добродушию и непроизвольно всматриваюсь в твои эмоции, но вдруг вижу, что ты и правда рад мне.       И до встречи с тобой я действительно давно такого не чувствовал от других людей.       — Почему всегда такие узоры? — не выдерживаю я и всё-таки спрашиваю об этом. Наверное, я готов сказать любую несуразицу, лишь бы перебить своё ощущение неловкости.       — Что конкретно ты имеешь в виду? — переспрашиваешь ты, ни на мгновение не отвлекаясь от разливания чая по кружкам. Я в который раз удивляюсь твоей беспристрастности и почему-то думаю, что из тебя бы вышел отличный лжец.       — Узор твоего галстука, — ты ставишь передо мной кружку восхитительно пахнущего чая и садишься напротив, в ответ на мои слова поймав мой взгляд и забавно приподняв одну бровь. Мимика достойная актёра… — Они всегда такие, хм, психоделичные.       — Ты считаешь узоры моих галстуков… психоделичными? — переспрашиваешь ты с еле заметной улыбкой и принимаешь позу всея внимания.       — Доктор Лектер, — говорю я не только ради шутливости, но и из неготовности называть тебя по имени в слух, — Вы случайно не забыли, что это не сеанс?       В час ночи я выхожу из дома, с намерением сесть в старое плетёное кресло на веранде. Погода и время суток совсем другие, но я, распахивая входную дверь, вдруг отчётливо вижу психотерапевта, знакомого то ли Джека, то ли Аланы, то ли их обоих, которого я на тот момент знал лишь один день и который внезапно заявился ко мне домой.       — Доброе утро, Уилл, — в первую очередь меня удивляет столь дружественное обращение, потом бодрость твоего лица и лишь после то, что ты вообще тут делаешь.       С самого твоего появления в кабинете Джека ты начал раздражать меня. В прочем, меня всегда заранее раздражали абсолютно все люди, хоть как-то связанные с психологией и начинающие рано или поздно анализировать меня. Так что я совсем не ожидал увидеть тебя на своём пороге.       Такие моменты — одни из тех, которые потом надолго впиваются в память. Мы до смешного различаемся: я в растянутой футболке и одном нижнем белье, совершенно не ожидавший, что кто-то придёт, особенно, что это будешь ты, столь же элегантно и с иголочки одетый, что и в первую нашу встречу. К тому же я совсем не выспавшийся и растрёпанный, а ты выглядишь так, будто бы собрался на важное мероприятие, причём явно встал пару часов назад, ведь ты успел сделать такой большой крюк на машине, чтобы…       …постой, только чтобы извиниться и привезти мне… завтрак?..       Мой ночной выход остался не без внимания собак, но они только подняли головы и тут же уснули снова. Наверное, привыкли к моим ночным похождениям на улицу.       Я вдруг понял, что в последнее время, даже не скажу точнее насколько последнее, я почти не думаю о собаках, хотя раньше они были единственным, что меня занимало в этом отдалённом и одиноком домике. Ах, да, ещё починка лодочных моторов и работа с крючками и снастями.       Собаки и рыбалка…       — Ты самый удивительный человек, которого я когда-либо встречал, — вдруг говоришь ты после очередной нашей дискуссии, так просто, будто бы произносишь подобное каждый день. Я встаю с кресла и, ничем не выдавая мыслей по поводу твоих слов, иду в сотый раз рассматривать твои картины.       — Самый удивительный ФБР-овец, ты хотел сказать? — уточняю я, поднимая брови. В это бы я поверил. Особенно, если заменить «удивительный» на «странный».       — Нет, Уилл, — иногда мне кажется, что тебе доставляет особое удовольствие произношение моего имени вслух, хоть меня самого это и с самого детства слегка раздражало. Я громко хмыкаю, выдавая всё-таки своё мнение об этих словах, — Я побывал на нескольких континентах и в десятках стран, был знаком со множеством разных людей, — вдруг заявляешь ты, а я ставлю мысленную заметку о том, что в нашу следующую «внесеансную» встречу нужно расспросить тебя об этом подробнее, — Так что я могу заявить это авторитетно.       Я смотрю на твоё лицо с вечной полуулыбкой и поднятыми бровями в отражении на очередной отполированной статуэтке и, возможно, слишком самодовольно думаю о том, что даже если это выражение и лживое, но столь много ты не показываешь такой открытый взгляд никому, кроме меня.       — Собаки и рыбалка… — я покачал головой, — То есть сейчас отличный хирург, знаменитый психиатр, гениальный кулинар, музыкант и художник, знающий с десяток языков — я ничего не забыл? — говорит, что Я интересен?       Ты улыбаешься так, словно смотришь на несмышлёного ребёнка, который не понимает чего-то предельно ясного.       — Что ж, я рад, что ты так ценишь мои достижения, — отшучиваешься ты, уходя от темы, а я вдруг вижу в твоих эмоциях какую-то насмешку, будто бы чего-то я всё же о тебе не знаю, и это тебя забавляет.       На улице холодно, даже с учётом того, что я накинул куртку. Хотя, возможно, это просто шалят мои ощущения из-за нервозности и переживаний. «Избегайте стрессовых ситуаций!» — советуют врачи, а я усмехаюсь в ответ.       Я сидел достаточно долго, чтобы всё к чертям затекло, но шевелиться вообще не хотелось. Глаза болели от того, что я долго смотрел в одну точку вдалеке, и из-за этого до меня не сразу дошло, что небо начало постепенно светлеть. От одного облака до другого, метр за метром разливался по небу рассвет, неизбежно принося с собой новый день. И я встречаю его точно так же, как встречал подъезжающие машины с мигалками и выбегающих из них людей с автоматами.       — Его здесь нет, — сразу говорю я, пока Джек подходит к крыльцу.       Я даже не бросаю взгляд на вооружённых людей, идущих осматривать мой дом. Все эти машины, мигающие красно-синие огни, Джек в своей неизменной шляпе, автоматы на изготовке — всё это вдруг выглядит ненастоящим. Словно постановочная композиция, сценарий которой я знал заранее, поэтому ничему не удивлялся. А настоящая жизнь осталась где-то позади, причём в буквальном смысле: за моей спиной, за моей дверью, за несколько часов назад, прошедших с твоего ухода навсегда.       И вдруг неожиданная нота в, казалось бы, заранее известной партитуре.       — Я здесь.       Ни один мускул моего лица не дрогнул, я просто перевёл остекленелые глаза в ту сторону, откуда раздался твой голос. Ты подходишь к Джеку, поднимая руки над головой, а я всё стою и только хмурюсь, потому что это выглядит чертовски неправильно. Но Джек и его люди реагируют на тебя, окружают, выставляя оружие вперёд, и я понимаю, что это действительно происходит.       Ты опускаешься на колени и заводишь ладони за голову, круг автоматов сжимается, а мне кажется, что в клетку попал я сам.       Не может быть…       — Чесапикский Потрошитель пойман, — торжественно заявляешь ты, не теряя вечной почти незаметной усмешки над собой и над остальными одновременно. Ещё до всей этой правды о тебе мне казалось, что я единственный, кто замечает эту твою потеху над всем миром. И, наверное, единственным я и останусь.       Я не понимаю, почему ты это делаешь, и я слишком устал, чтобы понимать хоть что-то, поэтому в моей голове пустота, а в ней дребезжит единственный вопрос.       Зачем ты это сделал?       — Чтобы вы всегда знали, где меня найти, — отвечаешь ты Джеку, на пропущенную мною фразу, но смотришь на меня.       Будто бы спрашиваешь: разве не этого ты хотел, Уилл?       Моё сердце бьётся в испуге или по какой-то другой причине так быстро, что все удары сливаются в непрерывный спектр, и кажется, оно не бьётся вовсе. И я разворачиваюсь, чтобы, не сказав ни слова, уйти в дом, подальше от этой какофонии.       Я осознаю только, что устал от этого непонимания и от силы собственных переживаний за того, кто их вовсе не стоит.       Я устал от тебя, Ганнибал.       Делай со своей поимкой, что хочешь, мне всё равно.       Вокруг дома сплошная открытая местность, поэтому я увидел машину Беверли ещё на самом дальнем съезде в Вулфтрап. Я поднялся с кресла, расправил плечи и потянул вперёд руки, затем зашёл в дом и успел лишь выпить воды, когда она подъехала. Главное, чтобы по моему лицу не было видно внутренней нестабильности.       Собираясь выйти ей на встречу, я зачем-то останавливаюсь и вспоминаю, что табельный пистолет до сих пор не сдан и лежит в выдвижке стола.       — Ты хотя бы спал сегодня? — с подозрением спрашивает Беверли, подходя ко мне ближе.       — И тебе доброго утра, — отзываюсь я, снова переводя взгляд за горизонт.       — Я думаю, долгое вглядывание в небо говорит о желании вырваться на свободу, — говоришь вдруг ты и подходишь ближе, когда я стою у твоих окон и сквозь шторы наблюдаю за поздним закатом, окрашивающим не только небо, но и весь город в кровавый цвет с помощью бесчисленных отражений в окнах.       — Свободу? — я слегка поворачиваю к тебе голову и смотрю прямо в глаза. Я уже некоторое время по собственному желанию так делаю, и сейчас моё давнее заявление о не любви смотреть людям в глаза из-за чрезмерности информации кажется смешным. Потому что того, что я всегда нахожу в твоих глазах, оказывается для меня по-странному недостаточным. — Свобода от чего, позволь узнать?       — Твой взгляд постоянно направлен вниз во избежание контакта с людьми, поэтому чаще ты видишь только землю и дома, — озвучиваешь ты банальные наблюдения своим извечным тоном всезнающего человека, неумолимо превращающим любую ерунду во что-то важное и значимое. — От этого может и клаустрофобия развиться.       — Хочешь сказать, — я снова поворачиваюсь к окну, пытаясь подобрать нужные слова для своих запутанных мыслей. — Поднимая голову к небу, мы ищем свободы от самих себя?       Хоть я и говорю неопределённое «мы», объединяя всех людей сразу, мне кажется, что ты не потеряешь свою свободу, даже если тебя упрятать в клетку.       Мысль о клетке заставляет меня нахмуриться, потому что я ещё не понимаю всплывающих ассоциаций с тобой и тюрьмой.       — Присаживайся, — то ли поторапливая, то ли для того, чтобы вести хоть какой-то диалог, говорит Беверли. Наверное, как бы я ни старался всё скрыть, она понимает, что я вовсе не торжествую поимку самого опасного преступника страны.       Я сажусь на переднее пассажирское место, по привычке следя за тем, чтобы ничего не испачкать ботинками.       — О боже… — бормочу я, впервые открывая дверь твоей машины. Я всегда просто плюхался на сиденья, если меня подвозили, машины меня мало волновали, но здесь всё такое дорогое и чистое, что я непроизвольно сажусь куда осторожнее, чем обычно.       Ты явно считаешь это забавным и решаешь, что у меня повышенная тревожность, а я стараюсь привыкнуть к вечному психоанализу. Ведь нам придётся работать вместе.       — Ты до сих пор не привык? — спрашиваешь ты ещё через много поездок с той, первой, и выруливаешь с ужасной дороги в Вулфтрап на приглядное шоссе с новеньким асфальтом.       «К тебе я, наверное, не привыкну никогда», — хочу сказать я, но понимаю, что прозвучит это хуже, чем для меня в моей голове.       — Ну, мне было бы во сто раз спокойнее, если бы я обнаружил хоть малейшее пятнышко или крошку, — я смотрю в окно на выглядывающее за домами солнце, и мне непозволительно приятно, что мы можем говорить даже о такой ерунде, — Ты хотя бы продукты здесь возишь?       Я представляю, как ты закупаешь целую тонну всякой всячины для своей кулинарии, но ты, кажется, представляешь что-то другое, и я снова чувствую твою насмешку над моей наивностью.       Я бросаю мимолётный взгляд на твоё ничего не выражающее лицо и думаю о том, что окружающие меня люди всегда забывают, что я могу понимать мысленные процессы не только преступников, но и всех вообще.       Людям повезло, что я занимаюсь этим только для работы, так сказать, во имя дела. Но в этот момент я вдруг чувствую лёгкий азарт, который всегда возникает дальними отголосками во время расследований. Обычно я заглушаю его, чтобы не мешал, но сейчас ведь не расследование?       Просто любопытно, почему же у меня так часто возникает ощущение, что ты что-то скрываешь…       — И откуда здесь возникла эта пробка? — риторический вопрос Беверли, как очередная попытка вести беседу, отвлекает меня от беспорядочных воспоминаний.       Мне кажется, что я физически ощущаю на себе каждую нарастающую минуту, приближающую нас к полудню. И мне думается, что, вообще-то, было бы и не так плохо, будь эта пробка длиною во всю жизнь.       — Это, наверное, не моё дело, но выглядишь ты паршиво, — Беверли, наконец, избавляется от своего наигранно бодрого голоса. — Думаю, спец-агент, которого начальство удостоило такой чести, должен выглядеть посчастливее.       Я смотрю в окно и вижу собственное тёмное отражение в тонированном стекле машины из правого ряда. И единственное, что мне хочется сделать, это окрасить его в чёрный ещё больше.       — Ты права, — я чувствовал себя плохим актёром, говоря столь банальную фразу, — Это не твоё дело.       — Если ты не придёшь, это посчитают подозрительным, — яростно шепчет Джек, пока глава агентства отвлёкся на приглашённых представителей правительства и прессы. — Во-первых, так постановил суд, а во-вторых, от предложений настолько высокого руководства не отказываются, чёрт возьми!       — По-моему, я уже сделал всё от меня зависящее, — безэмоционально отвечаю я Джеку, даже ни разу не переводя на него взгляд. — И в… вершении правосудия участвовать не обязан.       — Тебе оказали честь, — я издаю непонятный нервный звук, лишь отдалённо похожий на желаемую усмешку, Джек хмурится, тоже понимая, что подобранное слово неудачно, — Слушай, Уилл, — Кроуфорд, наверное, пытался перейти на доверительный тон, но моё имя лишь резануло мне слух. — Тебя и так подозревали в покрытии преступника…       Я резко открываю глаза, каким-то неизвестным способом определяя твоё бесшумное присутствие.       Ты сидишь возле моей кровати и смотришь записи в моём блокноте — все последние его страницы испещрены записями о твоём предполагаемом расположении. Но в конце всё перечеркнуто, вплоть до разрыва бумаги ручкой.       — Тебя ищет уже, наверное, вся страна, — говорю я и удивлённо замолкаю, услышав, насколько обыденно это прозвучало. Словно я не желал все эти дни засадить тебя в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, словно не придумывал всех тех обвинений и грубых слов, а ждал, когда же тебя увижу.       Твой взгляд так и говорит, что мой голос и тот честнее меня самого. И в эту нашу последнюю встречу меня по-прежнему раздражает твой вид всезнайки, как и в самую первую.       — Да, я в курсе, как ни странно, — отзываешься ты, закладывая в блокнот карандаш, будто бы собираешься пролистать его ещё раз позже. Я вспоминаю о том, что там есть весьма личные записи, но сейчас мне уже плевать на это. — И всё благодаря стараниям одного единственного особого агента.       Почему-то с твоих уст «особый агент» звучит совершенно не так, как «специальный агент» ото всех остальных.       — Неужели, заехал отомстить? — спрашиваю я с абсолютным безразличием. Мы оба понимаем, что это не так, но, наверное, мне бы и впрямь было всё равно, реши ты убить меня сейчас. Я и так уже уничтожен.       Чашка разбилась, Ганнибал.       Ты можешь только растоптать осколки ещё больше или выкинуть их в ведро, хуже всё равно не будет.       — Нет, я здесь не за этим, — начинаешь ты, а я уже представляю всю нашу последующую беседу и прерываю тебя прежде, чем ты снова затуманишь мой разум.       — В любом случае ты сделал это напрасно, — я показательно тянусь за телефоном, а ты просто провожаешь мои движения взглядом, никак не останавливая. — Благодари своего, как ты любишь его называть, шутника-бога за то, что Джек и группа захвата сейчас забрались далеко отсюда в твоих поисках. Так что у тебя будет целый час или даже больше, чтобы уйти до того, как они окажутся здесь.       Я не свожу с тебя глаз, а ты совершенно не меняешься в лице, когда я действительно звоню Джеку и сообщаю ему, что доктор Лектер сейчас сидит у меня дома. На вопрос Кроуфорда: «А почему же я тогда до сих пор жив и даже звоню ему», я ничего не отвечаю и кладу трубку. Судя по твоему насмешливому взгляду, ты догадался о вопросе Джека.       — Если не уберёшься тотчас же, твоей свободе конец, — я пытаюсь сказать это как можно грубее, но в голосе до сих пор сквозит лишь печальная усталость.       — Что интересно, так это то, что Джек находится где-то далеко отсюда, хотя ты уже вычислил мои ходы, — ты взмахиваешь блокнотом с записями, а я, не зная, что ответить на это, отворачиваюсь в сторону окна. — Ты строишь дворец памяти, — ты вдруг продолжаешь разговор, начавшийся то ли сотни дней назад, то ли только вчера на одном из сеансов, — Он становится всё больше. Некоторые его комнаты смежные с моими, и я видел тебя в них, — я невольно возвращаюсь взглядом к тебе, — Видел настоящим, без сдерживающих условностей.       — Настоящим? — я глубоко вздыхаю и обвожу комнату взглядом, — Вот тебе настоящее: я скучал бы по собакам, по тебе скучать не стану, — Ты чуть щуришь глаза, как делаешь всегда, будто бы пробуя мои мысли на вкус. И я совершенно не хочу, чтобы это твоё выражение, как и все остальные, казалось мне таким до самых мелочей знакомым. — И искать тебя я тоже не стану. Я больше ничего не хочу. — Мои глаза ни на секунду не расцепляют взгляд с твоими, и это должно дать тебе понять, что я полностью уверен в своих словах. — Не хочу знать, где ты и чем занимаешься.       Воздуха в груди начинает не хватать, рёбра словно сжимают лёгкие и даже будто бы что-то застряло в горле, но я всё равно говорю дальше.       — Я даже думать о тебе не хочу.       Ты долго молчишь, собираясь с мыслями, и это не похоже на тебя. Я чувствую, как разбивается сердце, но я не знаю, чьё именно. Логика говорит, что моему сердцу не от чего разбиваться, ведь я сказал именно то, что хотел, никаких сожалений быть не может. Но в существовании сердца у такого, как ты, я вообще сомневаюсь.       — Ты коришь себя за свои чувства, — ты снова ступаешь на тонкий лёд в очередной попытке…сделать что? Снова задурманить мою голову?       — Нет никаких чувств, — резко отвечаю я, — Если что-то и было, от чего я так долго не верил своему чутью и так долго тянул, так это только твои чувства. Я переживаю эмоции и мысли других людей, я нестабилен. Я не могу утверждать, что всё, что со мной происходит, идёт только лишь отсюда, — я дотрагиваюсь пальцем до своей головы, — А не откуда-то ещё.       Я пытаюсь криво улыбнуться и развести руками, хочу отбросить все твои домыслы по поводу моих «чувств» от себя словно прилипшую грязь. Я даже не смотрю на тебя, но понимаю, так, будто бы ты вывесил плакат с огромными буквами, что ты считаешь все мои слова сплошными отговорками.       Наверное, даже я знаю, что так и есть.       Но это не имеет никакого значения.       — Прощай, — я смотрю на тебя последний раз перед тем, как отвернуться навсегда, — Ганнибал.       — …в покрытие преступника высочайшего класса опасности, — продолжает Джек, не давая мне полностью утонуть в воспоминаниях, — Была высказана даже такая мысль, что ты знал, где он находится, но не говорил. Или! — он затихает, когда кто-то проходит мимо, и снова понижает голос, — Или даже беспрепятственно отпустил его, когда он якобы хотел взять тебя в заложники в тот день, когда мы его поймали.       Моё лицо остаётся безучастным, и Джек предпринимает последние попытки.       — Ты что, хочешь пойти подельником в этом деле?       И в этот момент я жалею, что подельнику не могут назначить ту же самую смертную казнь.       Мы ехали молча, и мне почти стало стыдно за свой резкий ответ.       «Беверли просто хочет поддержать меня, — подумал я, на мгновение отрываясь от окна, чтобы бросить на неё взгляд, — Наверное…»       Я вдруг понял, что лишь совсем отдалённо «слышу» её эмоции и намерения. Я снова посмотрел на неё, вгляделся в сосредоточенное лицо, но не успел я удивиться или хотя бы полностью осознать происходящее, как моё сознание решило заглянуть за ещё одну дверь дворца памяти, которая скрывала мои точно такие же попытки вглядеться в собственного психотерапевта.       После того, как я поведал тебе, что думаю о появившемся на днях подражателе Сорокопута, твой взгляд меняется. На какую-то тысячную градуса, внешне этого не видно, но я автоматически подмечаю это на уровне ощущений.       Я списываю это на то, что странный на первый взгляд психотерапевт интересуется образом мышления психопатов.       Я впервые упоминаю Потрошителя. И ты явно знаешь о нём. Конечно, читал в газетах или видел где-то в новостях, как же ещё.       Когда я начинаю говорить о нём, ты смотришь в свой блокнот, никак не меняешься в лице, но и не застываешь, в общем, ничего не происходит, да я и не ожидаю чего-либо вообще. Но вдруг я резко вздыхаю, ощущая острый взгляд, сосредоточенное внимание. Это лишь ощущение, потому что ты по прежнему смотришь вниз, но всё же это настораживает.       Я не знаю, кажется мне, что ты скрываешь это, или нет — как я понял позже, ты истинный профессионал, и это действительно не так просто понять даже мне — но ты заинтересован. Ты чертовски заинтересован в том, чтобы вести разговор о Чесапикском Потрошителе.       Я списываю это на то, что странный и на сто первый взгляд психотерапевт интересуется образом мышления конкретного психопата.       Я говорю о том, что Подражатель и Потрошитель — одно лицо, и ты слегка поднимаешь один уголок губ. Это должно показать твоё недоверие к моему заявлению, но под этим я вижу, что ты доволен.       Я сбиваюсь на секунду с мысли из-за этого ощущения и впервые прямо смотрю тебе в глаза, наверное, ища там ответ на возникший вопрос.       Чем ты, чёрт возьми, доволен?       И это мне списать не на что.       — Одиночество? — переспрашиваешь ты мгновенно, как только я заканчиваю высказывать своё мнение о Потрошителе.       — Несомненно. — Я уже не отрываясь смотрю на тебя, так сказать, без стеснений. И в этот раз я целенаправленно слежу за тобой со всей внимательностью, так же, как, оказывается, и ты следил за мной каждую нашу встречу.       И в этой игре в гляделки у меня есть преимущество в виде эмпатии. Профессиональный наблюдатель людских душ против прирождённого.       — А как же презрение и выставление всех этих неприглядностей на показ, о которых ты говорил раньше? — ты делаешь вид, что усердно вспоминаешь мои фразы, хотя я вижу, что все мои слова о Потрошителе на самом деле стоят у тебя в голове на самой ближней книжной полке библиотеки воспоминаний.       — Это можно назвать… целью его методов, точнее, причиной того, как он обставляет любое убийство, — я откидываюсь на спинку кресла, подальше от тебя, хоть и не на много, потому что меня странным образом начала напрягать атмосфера между нами. — Но, если постараться, то можно увидеть и его более глубокие чувства. — Ты слегка сжимаешь губы, следя за тем, как я отодвигаюсь назад. — Конкретно раскрытию дела это не поможет, но для детального психо-портрета…       Я слегка пожимаю плечами, не договаривая, потому что и так ясно. Я хочу принять расслабленную позу, чтобы показать, что не сильно переживаю по тому поводу, что озвучиваю подобные мысли тебе. Но, кажется, я перестарался с положенными на подлокотники руками и откинутой назад головой.       Главное, чтобы ты не понял ход моих мыслей. А конкретнее то, в чём я тебя начал подозревать с недавних пор.       — Что ж, — ты откладываешь свой блокнот на столик рядом с креслом и кладёшь руки на колени, сцепив их в замок, — Психо-портрет это как раз то, что нам нужно. Что же ещё ты понял с последнего места преступления?       К этому вопросу я и готов, и не готов одновременно. Почему-то, когда я представлял себе этот разговор, такой тревоги, что вдруг напала на меня сейчас, не предвещалось.       — На самом деле, не так уж много ясного, — и тут я понял, что мысленно начал подбирать причины для скорейшего ухода, каждое новое слово, казалось, нагнетало атмосферу до опасной ещё больше. — Могу сказать, что наш Потрошитель считает себя единственным в своём роде. Точнее, так оно и есть, — ты слегка приподнимаешь голову, и я прямо сейчас отчётливо вижу все внешние данные твоего аристократического происхождения, а так же твою гордость и чувство превосходства над всеми, — Он показывает это через свои работы…       — Работы, — уточняешь ты и делаешь вид, что впервые раздумываешь над этим, — Не убийства?       — Каждый раз это словно постановка, которая не только выставляет жертв в неприглядном свете, но и показывает… — я невольно отвожу от тебя взгляд, пробегаюсь по роскошному интерьеру твоего дома, — Постоянную тягу к изысканности, — и возвращаюсь взглядом к тебе, обводя линии складок твоего костюма-тройки, — И элегантности.       Чёрт возьми.       Как я мог не догадаться об этом раньше?       — Считаешь, он выставляет напоказ свой вкус и свою справедливость — в назидание другим? — я буквально кожей ощущаю исходящую от тебя опасность, и затеянная мною игра перестаёт казаться стоящей риска.       — Вовсе нет, ведь он знает… — я вздыхаю глубже, готовясь озвучить последнюю свою мысль, — Он знает, что никто и никогда его по-настоящему не поймёт. И в этом его ужасное и пожирающее чувство одиночества.       Внешне ты лишь единожды моргаешь, но я ощущаю твоё внутреннее потрясение. Сейчас я настолько влился в твой диапазон эмоций, что любое твоё чувство понимаю, наверное, чётче своего собственного.       Я никогда не ощущал себя настолько сильно утонувшем в другом человеке, и у меня начинается паника. Я словно захлёбываюсь и словно сгораю одновременно, но отодвинуться дальше уже некуда, а ты вдруг к тому же плавно придвигаешься к краю своего кресла и наклоняешься ближе ко мне, опираясь локтями о свои ноги. Предельно близко для расположения на креслах.       — Надо же, Уилл, — твой взгляд останавливается только на моих глазах, но по ощущениям, он обволакивает меня полностью и это непередаваемо необычно, — А мне казалось, что ты можешь понять каждого человека.       И в этот момент я действительно и окончательно понимаю.       Я понимаю две вещи, но первая и самая важная — что Ганнибал Лектер и есть Чесапикский Потрошитель — почему-то полностью растворяется во второй — как сильно ты во мне заинтересован.       Сейчас, когда я полностью на твоей «волне», я начинаю видеть себя твоими глазами.       — Я не… — вместо осмысленного предложения у меня вырывается лишь судорожный вдох, а вжиматься в кресло больше некуда.       Заинтересован совсем не то слово, ты буквально вожделеешь. И понимание этого совершенно сносит меня с моего состояния равновесия. Открывшееся мне знание можно сравнить, наверное, с огромным ледником, который так долго стоял не колыхаясь, а от моего более сильного, чем обычно, касания вдруг мгновенно растаял и накрыл меня километровой волной.       Как я вообще мог не заметить чего-то подобного раньше?       — Нет, — я трясу головой, сам не понимая, к чему именно я это говорю.       Я вскакиваю, чуть ли не падая и не снося стеклянный столик рядом, ты с невероятной плавностью повторяешь за мной движения.       Как я раньше не видел этой хищной плавности и силы под всеми твоими щёгольскими костюмами?       — Уилл… — начинаешь ты, а я пячусь от тебя, встречая спиной деревянную лестницу на второй этаж библиотеки.       — Ты ничего мне не сделаешь, — шепчу я, начиная пока ещё незаметно трястись. Кажется, грядёт новый приступ и мне нужно убраться отсюда любым способом, пока я не потерял сознание. — Все знают, где я и кто меня видит последним по этим дням.       — О чём ты говоришь, Уилл, — ты произносишь это таким тоном, будто бы говоришь с душевно больным, и подходишь всё ближе. Предельно близко для двух враждебно настроенных мужчин. — Что, по твоему, я собираюсь сделать? — это ты произносишь, почти что обдавая моё лицо своим дыханием. Ты пахнешь каким-то необыкновенно тонким парфюмом, который я никогда не встречал прежде, и неизменным лёгким запахом специй. Я понимаю, что никогда не задумывался о таком раньше, но чем ближе ты подходишь, тем больше я тону в новых ощущениях и мыслях.       Я вижу себя твоими глазами. И это первый раз в моей жизни, когда я вижу себя таким изумительным. Все мои мысли, слова, поступки, любая мелочь вдруг приобрели совершенно другой смысл, для тебя они были настолько притягательными, насколько я даже не представлял себе возможность этого чувства. И даже моя внешность, я понял, что она казалась тебе…о господи, аппетитной?       — Вот почему именно такие органы, — шепчу я, потому что после этого подобранного эпитета на меня снисходит озарение, — Ты их съедаешь…       Теперь образ ужасного вендиго с чёрным телом и рогами, которого я рисовал для себя на роль Потрошителя, окончательно слился с тобой. Правая рука непроизвольно тянется к кобуре, которой, конечно же нет. А я настолько потерялся в чужих эмоциях, что не понимаю, хочешь ты меня убить или же…       От кульминации происходящего нас внезапно разделяет стук входной двери. Я проскакиваю мимо тебя и отхожу максимально далеко. Ты моментально напрягаешься, смотря на дверь, теряя всякую игривость, заметить которую я смог только сейчас, при её отсутствии, и это выглядит действительно чертовски опасно. Возможно, это немного суеверно, но в этот момент мне кажется, что ты сможешь хладнокровно перебить даже отряд быстрого реагирования количеством в двадцать человек.       — Надеюсь, вы уже закончили свой сеанс, — с такими словами Джек беспардонно входит в комнату, а я в этот момент впервые уверовал в судьбу или высшие силы, во что-то такое, что сейчас спасло меня. Не знаю, правда, от чего именно. Но, кажется, если бы это был не Джек, здесь точно бы началась эта самая резня из моего воображения. — До тебя не дозвониться! У нас срочный вызов, и, если ты сейчас же не поторопишься, я за себя не ручаюсь.       Ты ждёшь. Я ощущаю это затылком и вижу это, когда поворачиваюсь от Джека к тебе. Ты ждёшь, что же я предприму, и ты, это точно, готов к любому развитию событий, в отличие от меня. И это меня совершенно не устраивает.       «В следующий раз я тоже буду готов», — говорю я тебе одним лишь своим выражением лица. Ведь я понимаю, что сейчас любое моё обвинение при Джеке будет бессмысленным, в лучшем случае выставляя меня психом, а в худшем грозя опасностью всем находящимся в этой комнате.       Ты великолепно отыгрываешь свою роль, будто бы ничего не произошло, и провожаешь меня внимательным взглядом. А мне понадобится ещё не один день, чтобы полностью понять, что же тут произошло.       — Приехали, — оповещает Беверли, хотя последние минут пять я и так не сводил глаз с увеличивающегося по мере приближения тёмного здания.       Шествие сквозь череду заборов с проволочными сетками и проверка на КПП прошли, к счастью, без всяких ассоциативных воспоминаний. Правда, это закончилось с открытием двери, потому что вышло так, что какой-то мужчина выходил из здания и распахнул дверь прямо передо мной.       Ты всегда распахиваешь передо мной дверь в свою приёмную с таким лицом, будто бы весь день ждал именно нашего сеанса. По началу я думаю, что это просто твоя вежливость с пациентами, но несколько раз я прихожу к тебе по делу в другое время суток и вижу, хоть и малейшее, но вполне ощутимое для меня отличие между твоим обращением с ними и со мной.       Я никогда не был доволен, если меня хоть как-то выделяли из всех остальных, потому что обычно это означало предвзятое или даже негативное отношение. Но с тобой по-другому.       Хотя, с тобой вообще всё по-другому.       — Мистер Грэм? — ко мне подходит работник охранного контроля, — Что же Вы застыли, пройдите сюда. Нам нужно провести стандартные процедуры…       Я, наконец, отлипаю от места и на автопилоте иду за работником в форме. Мы перекидывается с Беверли взглядами — она не допущена до того же уровня, что я, и вместе с другими сегодняшними недопущенными посетителями уходит в другое помещение.       Мы почти входим в комнату для проверки, когда я начинаю таращиться на металлоискатель.       — Уилл Грэм! — вдруг раздаётся из комнаты неподалёку знакомый и раздражающий голос, который сразу вызывает новую волну ассоциаций.       — Кто бы мог подумать, что вы двое действительно теперь работаете вместе, — вездесущая Фредди Лаундс опять каким-то образом пронюхала, где проходит расследование.       В этот раз нам понадобилась твоя помощь, поэтому она встретила нас в аккурат вдвоём после выхода с места преступления.       — И как Вы всегда оказываетесь там, где не нужно? — удивляюсь я и как-то безотчётно отхожу от неё, а ты выходишь вперёд. Получается так, словно я прикрываюсь твоей спиной от надоедливой журналистки. Я помнил, чем кончались наши с ней разговоры ранее, и не хотел срываться на угрозы снова, особенно при тебе.       — Прячетесь за своим психотерапевтом? Умно, — Фредди сжимает в руках любимый фотоаппарат и семенит за твоими широкими шагами, мне, в принципе, тоже приходится идти быстрее обычного. — Кстати говоря, доктор Лектер, Вы не считаете, что Вашего пациента опасно допускать к такой работе? Знаете, на днях он сказал мне, что «не стоить злить человека, который весь день думает об убийствах».       — Если я кого и считаю опасным, то это Вас, — ответил ты, не глядя на Лаундс, пока я не успел сам огрызнуться в её сторону. Твой голос, кажется, почти не отличается от обычного, но всё же есть в нём какие-то такие скрытые нотки, услышав которые Фредди сразу поубавила свою наглость, — Ведь Вы постоянно мешаете следствию, а своими статьями только усложняете расследуемое дело. — Ты бросаешь на неё мрачный взгляд, говоря напоследок слова, весьма близкие к моим угрозам, но не вызывающие у девушки той же снисходительной улыбки, — И, кстати, я ведь ещё и с действительно опасными людьми работаю. Это помимо того, что я так же весь день думаю об убийствах. — Меня почти смешит то, как удивлена и возмущена Фредди, — Всего Вам хорошего, мисс Лаундс, и будьте осторожны.       Я смотрю на тебя и понимаю, что лучше с отправкой Лаундс куда подальше не справился бы никто.       — Два сапога пара… — бормочет отставшая от нас Фредди, нервно поправляя рыжие кудри и напоследок фотографируя нас со спины. Видимо, просто, чтобы было.       Твои брови до сих пор сердито нахмурены, а губы сжаты, но я понимаю, что последняя фраза девушки доставила тебе, неожиданно, но удовольствие.       — Что же испытывает агент, который вот-вот совершит расправу над бывшим другом-психопатом? — её вопросы как всегда выводят меня из себя.       К Лаундс присоединяется ещё один недопущенный наверх, но ожидающий здесь репортёр, нескольких я так же вижу на низком старте в комнате ожидания.       — Все вопросы уже после процедуры, — заявляет сопровождавший меня ранее сотрудник, огораживая собой от журналистов мою ценную для СМИ персону.       Мне не нравится слово «процедура», а так же то, как сильно отличается спина низкого человека в форме от его, осанистой, в длинном тёмном пальто. И тот факт, что второй пункт мне не нравится — не нравится мне ещё больше.       — Мистер Грэм, — вдруг раздаётся с другой стороны. Сегодня я просто нарасхват, — Нам уже нужно быть наверху.       Ко мне проходит какой-то агент из главного офиса, я уже встречал его, когда общался с агентом Пурнелл. Я, конечно же, не помню его имени, но вспоминать не приходится, потому что я всё равно ничего не успеваю сказать.       — По регламенту мы должны присутствовать там уже через семь минут, а после никто не сможет ни войти, ни выйти, — тараторит парень, указывая мне приглашающим жестом на лестницу, с которой он спустился.       — Он ещё не прошёл проверку, — замечает работник охраны, я нервно сглатываю.       — Неужели Вы думаете, что спецагент с таким уровнем доступа, обезвредивший не только Чесапикского психопата, — «потрошителя» — чуть не поправляю я, — Но и с десяток других, пронесёт с собой напильник?       Я понял, что этот парень один из тех, кто считает себя более достойным человеком, чем другие, только из-за своего высокого положения по службе. Так же он считает, что вправе наплевать на обязательную проверку опять-таки из-за своей должности. И он точно не представляет, какие запрещённые предметы, помимо «напильника», можно пронести таким образом.       Мы всё же проходим сквозь недовольства охранников к стойке регистрации посетителей, и я снова опускаюсь под воду.       Мы подходим к стойке регистрации посетителей в больнице, где лежит Эбигейл. В прошлый раз мы были здесь по отдельности, но сегодня ты предложил зайти к ней, как только мы закончили с работой.       Я уже некоторое время пытаюсь мысленно отрепетировать, как нужно разговаривать с девочкой, но попытки не приносят результата, и теперь я хочу, наоборот, отвлечься хоть на что-либо. Мало мне предстоящего разговора, так ещё и толпа в больнице совершенно не прельщает, не говоря уже о том, что и сами по себе больницы я терпеть не могу.       Поэтому я уделяю внимание всему подряд, избегая взгляда на людей, и наблюдаю за тем, как ты заполняешь выданный регистратором бланк. Твой почерк настолько безупречно ровный, а наклон и изгибы букв соблюдены так детально, словно ты прошёл курс каллиграфии, я невольно поднимаю брови в восхищении.       Наверное, ты остался доволен таким эффектом, точно я не знал, ведь я очень запоздало начал наблюдать за тобой со всей внимательностью.       Но что тогда, давно, что сейчас, мне абсолютно ясно — Ганнибал Лектер даже в самых мелочах до предела внимателен и аккуратен.       И потому мне до сих пор непонятно, как он вообще мог так просчитаться и оказаться, в конце концов, на электрическом стуле.       Я ставлю смазанные подписи в нужных местах, замечая боковым зрением, как агент-не-помню-его-имя стучит носком туфли по плитке в нервном ожидании. Но я, как ни странно, не могу сказать точно: действительно ли он так торопится или просто нагнетает обстановку.       Мы поднимаемся наверх и после череды тяжело запоминающихся поворотов, коридоров и проходов, наконец, доходим до нужного места.       Я глубоко вздыхаю перед тем, как зайти в комнату с людьми. Хотя, на самом деле, всё оказывается легче, чем представлялось. Наверное, я и впрямь уже исчерпал весь свой запас нервозности и теперь даже к толпами людей безразличен.       — А вот и наша звезда, — шутливо замечает Кейт Пурнелл, правда, оставаясь с всё той же кислой миной, привлекая ко мне внимание всех собравшихся.       — Ты просто звезда новостных лент, — шутливо замечаешь ты, когда мы обсуждаем недавно закрытое дело о серийнике, воздвигшем в свою честь столб из жертв. Просочившиеся с места преступления фотографии — просто самое то для жаждущих ужасов мирных обитателей штата.       — Да уж, — я сжимаю пальцами переносицу, как от головной боли, — И не благодаря ли стараниям одной рыжей, сующей во всё свой нос… — я не договариваю, потому что догадываюсь, что тебе вряд ли по душе ругательства.       — Как ты относишься к такой «славе»? — ты возвращаешь мои мысли к нашей беседе.       — Абсолютно никак, — тут же отвечаю я, отсекая в воздухе горизонтальную линию ладонью, — На мне и моём положении на работе это никаким образом не отразится, да и причина их внимания проста до банальности.       — Твоя неординарность?..       — Моя странность, — усмехаюсь я в ответ на твой вариант, — Гораздо интереснее читать про странного и скрытного спецагента с собственными сдвигами по фазе, чем про «скучного» начальника отдела ФБР. Народ поднимает предобморочную панику, стоит объявиться какому-нибудь психопату, но всё равно считает их поимку эдаким забавным приключением.       Ты внимательно и тихо слушаешь меня, а я понимаю, что начинаю раздражаться вопреки собственным словам об абсолютно никаком отношении. Поэтому я решаю закончить это какой-нибудь нейтральной фразой и перейти к другим темам.       — Наверное, если я вычислю самого Чесапикского Потрошителя, они возведут меня в ранг небожителя, — качаю головой я.       Ты улыбаешься.       Я пожалел, что уборная слишком далеко, потому что мне так много за эти пару минут пожали руку, что захотелось её хорошенько помыть. Всеобщий разговор между свидетелями, сотрудниками ФБР, работниками тюрьмы и прочими служащими закона не сильно отличался от обычных квартальных собраний в бюро. Только, разве что, никого не отчитывали. Я стоял в стороне, изредка реагировал на обращения, ни в каком конкретно разговоре не участвуя, и гадал, какая же именно роль мне уготована в этом фарсе.       Давний разговор о СМИ с Ганнибалом проскочил в воспоминаниях не просто так: всё, что я представлял в тот день, точно воплотилось в жизнь.       Газетчики, телевизионщики и прочие иже с ними места себе не находили, когда узнали первые новости о поимке Потрошителя. Не говоря уже о том, когда они узнали, кто именно им оказался. И тут уже начались игры между ФБР и ними: когда, кому, где и какую информацию выгоднее подать.       Джека, всю нашу команду, и, конечно же, меня в особенности, выставляли как золотую медаль напоказ. Наверное, из тех же соображений, мне и приходиться пребывать здесь. Кроуфорд, кстати, тоже присутствует, но он, в отличие от остальных здесь находящихся, точно знает по моему лицу, когда лучше даже не начинать разговоры со мной.       — Ну, конечно. Не думаю, что кто-либо вообще любит находиться на казнях, — слышу я обрывок разговора, — Но мы должны освещать подобные мероприятия, чтобы люди знали, что бывает с такими ужасными преступниками в нашей стране.       «Можно подумать, публичная расправа хоть когда-то в истории человечества останавливала преступления», — усмехаюсь я мысленно.       — Правосудие не только слепо. Оно безмозгло и бессердечно.       Я глубоко вздыхаю в попытке успокоиться, и рука тянется в автоматическом жесте защиты — поправить очки на лице. Это всего лишь очередное воспоминание, но чем ближе мы к полудню, тем более они меня захватывают, перечёркивая реальный мир фразами доктора Лектера.       Он словно говорит со мной прямо сейчас, находясь в совершенно другом месте.       — Я даже не называла бы его человеком, — фыркает какая-то неизвестная женщина в деловом костюме, — Для чего вообще можно было придумывать такие извращённые способы убийств?       И тут она ошиблась. Как ни странно, но именно в убийствах я замечал его человеческую сторону.       — Это словно… подарок, — озвучиваю удивлённо я собственное понимание убийства девушки, насаженной на рога оленя.       И, увидев эту совершенно ужасную расправу, как над свиньёй для убоя, обосновываясь на вопиющих отличиях, я сразу начинаю лучше понимать Сорокопута. Может быть, оттого, что это убийство помогло мне в понимании, мне кажется, что это словно подарок?..       Как я узнаю позже, это первая жертва Потрошителя, которую я увидел своими глазами. А так же первая его жертва, действительно адресованная кому-то ещё кроме его собственного чувства прекрасного.       — Это словно насмешка… — бормочу я, рассматривая новую жертву, когда я уже давно вовлечен в процесс поиска Потрошителя.       — Над следствием? — уточняет Джек, координируя при этом действия Прайса и Беверли.       Только надо мной — понимаю я, но ничего не отвечаю Кроуфорду. Это уже не первый раз, когда мои ощущения подсовывают мне мысль о том, что в этом убийстве есть что-то, адресованное лично мне.       «Видишь?» — спрашивает Хоббс, но я мысленно заглушаю его. Даже если что-то и вижу, я не могу расшифровать суть.       Но постепенно образ чёрного вендиго, точнее, психо-портрет его обладателя, начинает дополняться. Это странно, ведь я очень и очень редко меняю своё мнение, обычно и на первый взгляд для меня всё ясно. С Потрошителем же у нас будто бы… происходит какая-то динамика. И это при том, что мы не знакомы лично. По крайней мере не так, чтобы мне было известно об этом.       — Это словно провокация, — говорю я уже тебе, — Хотя нет, провокация это слишком направленно… — ты молчишь и киваешь, предлагая мне продолжать мысль, — Скорее, словно ожидание.       — Тебе кажется, что Потрошитель ждёт от тебя чего-то? — уточняешь ты.       — Только я не могу понять, чего именно, — соглашаюсь я и беру очередной кусок великолепного ростбифа в рот. Почему-то именно когда я согласился на ужин с тобой, и мы приступили к мясу, мне захотелось обсудить Потрошителя.       — Эмпатия сильнее тебя, и иногда ты не справляешься, не понимаешь сути собственного видения, — ты элегантно берёшь бокал кроваво-красного вина длинными пальцами и отпиваешь, — Ведь ты ещё ранее чувствовал что-то подобное? — немного пораздумав, я киваю, — Значит, тогда ты страдаешь не по неведению, а из-за отсутствия привычки доверять собственному инстинкту.       — Допустим… — я откидываюсь назад на стуле, и ты бросаешь мимолетный взгляд на отложенную вилку. Как я уже успел отметить, ты всегда внимателен к гостям своего ужина, будто бы тебе доставляет отдельное удовольствие видеть, как едят приготовленные тобой блюда.       Наверное, бзики кулинаров.       — Допустим, что так, и мне это не кажется. Но ты действительно думаешь, что он может ждать чего-то именно от меня?       — Возможно, он не ждёт от тебя чего-то конкретного, а просто наблюдает за твоими изменениями? — хоть и звучит предположительное «возможно», но на самом деле ты не предполагаешь никаких других вариантов.       «Какими изменениями?» — хочу спросить я, но, кажется, настоящего пояснения этих слов мне не услышать.       Это словно издевательство…       Так я думаю, когда приезжаю на самое ужасное место преступления. А самое ужасное оно потому, что только на днях случился тот разговор, где я всё понял.       Впервые я приезжаю расследовать убийство не рук Потрошителя, а твоих рук.       — Итак… А мы точно уверены, что это сделал он? — неуверенно спрашивает Зеллер, пока следственная группа полным составом молча стоит и смотрит во все глаза на вывернутого человека, — Будто бы не похоже на нашего Чесапикского друга.       — Я, конечно, не эмпат, — Прайс бросает на секунду взгляд в мою сторону, — Но это похоже на чёртову валентинку.       — Уилл, — Джек обрывает все разговоры и предположения, давая мне слово.       — Да, — я закрываю глаза, чтобы больше не видеть этого кошмара, — Да, это он.       Но всё-таки, даже против моего желания, словно по проторённой дорожке к чёрной дыре, меня затягивает к этому убийству.       Я представляю себе Потрошителя, теперь это намного проще. Я представляю тебя.       Ты выбираешь жертву. Возможно, у тебя есть список или что-то подобное, потому что ни с одной из жертв ты не виделся в ближайшее время перед их смертью, я уже проверял. Ты выбираешь кого-то особого, фразеологизм «на десерт» будет тут как нельзя кстати и во всех смыслах. Я вижу твою охоту, и теперь я представляю это куда подробнее, выучив все твои мельчайшие черты и черты Потрошителя отдельно. Потрошитель делает всё быстро со скоростью властного и ставящего свои условия хищника; ты делаешь это со скоростью профессионального хирурга. Потрошитель следит до последнего за угасающей жизнью жертвы, упиваясь своим превосходством; ты ловишь каждый последний вдох, смерть нежна в твоих глазах, как скольжение в тёплую ванну, и ты наслаждаешься прекрасной картиной. Потрошитель ломает конечности, выгибает суставы и выворачивает внутренности, выставляя изъяны и вину жертв напоказ в своих помпезных сценах смерти; ты создаёшь детали руками художника, словно высекая по мягкому мрамору, и из этих деталей сплетаешь свои чувства, потому что ты не можешь противоречить своему вкусу и оставить мёртвых не преображёнными.       Столь различны и так похожи…       — Уилл! — резкий оклик Джека заставляет меня распахнуть глаза. Я удивлённо смотрю на слегка трясущуюся в исступлении ладонь, протянутую к искалеченному телу. — Будь добр, не испорти очередное место преступления.       Я не успел ничего коснуться, когда Джек заметил мой провал в реальности, но пальцы уже ощущали жар. Только вот не от остывшего же деформированного тела он исходил, скорее, от самого замысла этой деформации…       Я сжимаю челюсти и отдёргиваю руку, отходя спиной назад и задевая всех подряд работников экспертизы. Нет, так больше не может продолжаться.       — Что с тобой? — спрашивает Кроуфорд в опасении моего приступа неадекватности.       — Я должен вернуться в архив, — на его удивлённый взгляд приходится пояснять, — Просмотрю все дела о Чесапикском Потрошителе ещё раз.       Улики. Только они доказывают. Мои слова — нет.       Потому что теперь я чувствую себя соучастником. Или даже кем-то ещё более худшим… Ведь, когда я представлял себя на твоём месте сейчас, я понял, что во время свершения твоей очередной работы, ты думал только обо мне.       Это этюд, целиком и полностью посвящённый мне одному.       Двери в другой стороне от тех, в которые я зашёл, наконец, открылись. Оттуда вышел адвокат Ганнибала, я уже разговаривал с ним перед судом, идти на который я всё же смог отказаться, в отличие от сегодняшнего… мероприятия.       — Мой клиент высказал своё последнее желание, — важно начал юрист, и все раздраженно вздохнули, но оспаривать право заключенного на предсмертное желание никто не собирался. Хотя, пробежала у меня такая мысль, ведь могу с уверенностью сказать, что это будет… — Встреча. Мистер Лектер изъявил желание встретиться с человеком, поймавшим его.       Вся дюжина людей, находившихся в комнате, как по команде посмотрела на меня.       — Формально, — начал я, поправив очки, — Джек Кроуфорд был…       — С Уиллом Грэмом, — перебил меня адвокат, — По правилам личных встреч мы предоставим вам десять минут времени наедине.       «Вы говорите так, будто бы я уже согласился», — хотел сказать я, но в горле вдруг образовался комок, а сердце забилось скорее, и я не смог сказать и слова.       — Я думаю, что это тот вид пожеланий, от которых вторая сторона в праве отказаться, — заметила агент Пурнелл в общей тишине. После её слов, правда, эта тишина растрескалась шушуканьем с разных концов комнаты.       Женщина с мужской стрижкой и серьёзностью мирового масштаба во взгляде смотрела на меня, выражением лица давая понять, что «можно и не ходить» превращается в «нужно не ходить». Я, наверное, мог бы заглянуть и поглубже, чтобы понять, чего именно она от меня хочет, или чего хотят другие представители начальства…       Но не пошли бы они к чёрту?       Я взглянул на адвоката Ганнибала. Я был уверен, что раньше он и не догадывался о другом, так сказать, роде занятий своего клиента, но он даже не подумал о том, чтобы перестать работать на него. Деньги? У Ганнибала до черта много денег, но нет. В нашу единственную встречу я понял, что юрист не сильно изменил своё мнение о нём, как будто бы открывшиеся вещи ничего не поменяли в его представление об этом человеке. Высокий профессионализм? Возможно.       Потому что иначе я не понимаю, как можно закрыть глаза на подобное?..       — Иногда даже наши собственные мысли и чувства выше нашего понимания.       — Я иду, — наконец, отозвался я, не смотря ни на кого из них, — В конце концов, несколько минут разговора не перевернут мир на уши, а права и демократия будут свершены.       Эти слова отдавали надуманностью, но вместе с тем и железной логикой. Я буквально спиной чувствовал грозные взгляды агентов всех мастей и не ожидающий ничего хорошего взгляд от Кроуфорда в углу комнаты, но все же шёл к дверям в комнату предварительного содержания. Постепенно всё это недовольство окружающих заглушалось биением моего сердца, отдающимся в ушах неровным гулом. Почему я так переживаю?       — Разве боязнь нужды не то же, что и сама нужда?       Я зажмурил глаза. Замолчи. Мы и так сейчас увидимся в реальности, не нужно больше занимать мою голову.       Я всё же открыл дверь и сразу увидел его, хотя разглядеть хоть что-то в этом сумрачном помещении без окон было не просто.       Я открываю дверь и сразу вижу тебя. Мы незнакомы, и я тут же отвожу глаза, почти паникуя от неожиданности этой встречи в кабинете Кроуфорда с чьим-то цепким взглядом. Я тотчас почувствовал начинающееся раздражение.       Кроуфорд сказал, что в расследовании дела Сорокопута я буду контактировать только с ним…       Я застыл почти на пороге, даже не потрудившись закрыть за собой дверь. Я сижу за столом, всем своим видом показывая своё желание находиться одному, ты сам подходишь ко мне и садишься рядом. Он прикован к какой-то специальной, будто бы сделанной только для него, переноске, связанный по рукам и ногам. Ты поворачиваешься ко мне спиной, и я могу заметить, что ты одет не броско, но явно дорого и со вкусом. Надеюсь, ты не один из этих пижонов… Но теперь понятно, что даже тюремная светло-серая форма выглядит на статном мужчине с всё тем же несломленным взглядом как сшитый на заказ костюм-тройка.       — Нужно ли моё присутствие? — спрашивает адвокат, заглядывая за мою спину.       — Нет, спасибо, Лайонел, ты свободен.       Больно странный акцент.       Так кажется мне, когда ты начинаешь говорить. Европейский?.. Я не хочу смотреть на незнакомца, но в какой-то момент, когда ты отворачиваешься и отвлекаешься, мои глаза невольно притягиваются.       И больно необычная внешность.       Запоминающаяся, но не передаваемая словами в полной мере. С каждой секундой замечаю всё больше деталей странного лица. С каждым шагом приближаюсь всё ближе к изученному наизусть лицу. Резко выделяющиеся скулы и высокий лоб. Тонкие черты и скульптурный лик. Глубоко посаженные внимательные глаза. Острый нос и чувственные губы. Идеальное лицо для лжеца. Идеальное лицо для разрушителя моей жизни.       — Здравствуйте, доктор Лектер, — наконец, отстранённо произношу я, оставшись на расстоянии пары шагов от прикованного Ганнибала.       — Здравствуй, Уилл, — говоришь ты, пожимая мою руку при знакомстве, открывая дверь свой приёмной, заезжая за мной на машине, встречая меня во время расследований, продолжая говорить со мной, после того как я всё узнал, чуть поднимая голову над креплениями твоих предсмертных оков и, как мне сейчас кажется, говоришь это всегда и в каждое мгновение промежутка длиною в мою жизнь.       Этот момент словно точка сингулярности, в которой ноль стремиться к бесконечности, а время теряет свои границы и свой смысл.       Хлопок двери за вышедшим адвокатом возвращает меня в момент реальности. Ганнибал по прежнему скован, а я по прежнему стою рядом, не зная, что делать. Видеть его в живую вдруг так странно, словно мы виделись годы назад или вовсе были знакомы только невербально. И его приветствие подчёркнуто отличается от моего степенью официальности, точнее, её отсутствием.       — Как проводил время с последней нашей встречи? — спросил я настолько же подчёркнуто, но безразличием.       — Однообразно, — коротко ответил Ганнибал, и я почувствовал его пронзительный взгляд, даже не смотря в его сторону. В этот момент я сам себе напомнил обиженного мальчишку, готового сказать любую несуразицу, чтобы съязвить побольнее.       Эмпатия всегда была полезной, если я хотел обидеть неприятеля посильнее и поглубже. Не то чтобы я часто попадал в разборки, но когда старшеклассники стали задирать меня, из-за своих прицельных и давящих на больное слов я получал стремительные удары в лицо. Даже нос мне сломали из-за неконтролируемого порой языка.       Я мотнул головой, отгоняя совершенно непонятные лезущие воспоминания. Наверное, ещё немного, и меня опять заставят ходить к психиатру.       Эта мысль вызвала волну истерики где-то у меня в груди и пришлось проскрипеть зубами, сжав челюсти, чтобы это не вырвалось наружу.       — Позволь задать и тебе тот же вопрос, — говорит Ганнибал настолько же уверенно, что и раньше, будто бы мы снова сидим в кабинете, а не находимся в том положении, в котором находимся. И мне вдруг кажется, что представить это совершенно легко, и даже говорить становиться проще.       — Я много вспоминал. Прошлое, — расплывчато сказал я сидящему доктору Ганнибалу Лектеру в кресле напротив.       Эта иллюзия собственного разума выглядит слишком заманчиво, и я с лёгкостью ей поддаюсь.       — Раньше я боялся помнить некоторые моменты из прошлого, но вскоре понял, что страх этот никчёмен, — отозвался Ганнибал, — Дворец памяти — как фреска в моей голове. Она делает события вечными, хотя забывчивость и дарит умиротворение.       Помимо моей воли губы растягиваются в почти незаметной и до сих пор неумелой улыбке, такой усталой, будто бы прошла не одна жизнь с прошлой встречи. Всё те же философские размышления и всё тот же взгляд, будто бы он знает всё наперёд. Так привычно, будто бы я всю жизнь только и делал, что вёл с Ганнибалом дискуссии.       — О чём ты вспоминал?       «О нас», — хочу сказать я, но продолжаю упрямо уклоняться от правды.       — Не о тебе, — вру я немного резче, чем хотелось бы. Иллюзия кабинета начинает растворяться, и я поспешно продолжаю, чтобы она не просочилась сквозь пальцы, возвращая меня к неизбежному, — Я вспоминал о детстве. Даже о матери, хотя давным-давно этого не делал.       — Память любого, и самого обыкновенного на первый взгляд, человека порой бывает даже загадочнее, чем твоя эмпатия, — и мне до сих пор нравится, что он называет мою особенность эмпатией. Другие либо совсем не понимают суть моего восприятия, либо предпочитают называть это по другому, та же Алана считает это слово отдающим чем-то мистическим и не употребляет его. Наверное, Ганнибалу точно так же нравилось, когда я говорил про «работы», а не «убийства» Потрошителя. — Но принцип действия у них схож. Ассоциативность, в ней всё дело. — Я в деталях представил, как он перекидывает ногу на ногу и складывает руки в замок, сидя напротив меня в кожаном кресле, хотя мысленная иллюзия и не требовала таких подробностей, — Что стало спусковым крючком для твоих воспоминаний о матери?       Я всегда любил собак больше, чем кошек, да даже больше, чем кого бы то ни было из животных, а некоторое время и из людей, но эта любовь пошатнулась однажды, когда родители привезли меня в зоопарк. Это было не так уж весело, как предполагалось, а начавшееся расположение к эмоциям других людей мешало мне сосредоточиться посреди толпы. Но когда я увидел его, всё изменилось.       Это был огромный, как мне тогда казалось, и донельзя величественный тигр. Я застыл на месте и затормозил маму, держащую меня за руку. Где-то с дюжину людей толпилось у клетки, туда было не подойти, но мне хватило и взгляда издалека. Тигр был таким спокойным и умиротворённым и, почему-то, казался мне более близким, чем верещащие дети у клетки и не на много более тихие взрослые.       — Почему ты грустишь? — спросила меня мама, когда мы уже удалялись от загонов с хищниками.       — Потому что это нечестно. Тот тигр такой красивый, грациозный, сильный… А его держат в клетке… — Мама удивлённо приподняла брови. — Когда я смотрел на него, мне казалось, что я тоже взаперти, а посетители потешаются надо мной.       — Если бы тигра не держали в клетке, он бы всех здесь загрыз, — усмехнулся папа, за что получил грозный мамин взгляд в ответ.       Ассоциация безвкуснее и прямее некуда.       Моя правая рука, вместо того, чтобы помнить прикосновение матери, снова фантомно тянется к бедру, вспоминая рельеф пистолетной рукоятки, и злость постепенно поднимается во мне.       — Это ты, — говорю я сквозь зубы, — Спусковой крючок.       Я сминаю собственную иллюзию в руке и срываю её, снова оказываясь в безликой и серой тюремной комнате. Мне нельзя убегать от реальности и чувствовать себя столь умиротворённо, разговаривая с таким, как Ганнибал Лектер. Я подхожу ближе к прикованному мужчине и смотрю уже без страха, вглядываюсь в глаза, но ищу там не что-то знакомое, а, наоборот, пытаюсь отыскать в них жестокого психопата и манипулятора.       — Почему ты злишься? — спросил меня Ганнибал, когда я подошёл ближе к нему.       — Я только сейчас заметил, что ты умудрился испортить не только последние месяцы моей жизни, но и даже мои куда ранние воспоминания! — Я в ужасе воспроизводил последний день, или два, или сколько там вообще прошло… Все эти разрозненные игры памяти и ассоциации, теперь они навсегда осядут в моей голове связанные с ним, даже если изначально многие вещи никак его не касались, — Юность, детство, всё остальное, любая мелочь, наподобие подписи на бланках, и даже самые ценные воспоминания о семье… Ты запятнал их своим присутствием.       Я подошёл к Ганнибалу, практически вертикально прикованному и находящемуся своими глазами почти на одном уровне с моими. Я опёрся ладонями о стену позади него и придвинулся почти вплотную. Где же, где же они, где изменения? Помимо вроде как появившихся нескольких новых серебряных нитей седины в волосах, кажется, совершенно ничего не изменилось. Почему он всё такой же? Почему в его глазах всё то же спокойствие и вместе с тем насыщенная жизненная сила?       Почему Я ощущаю себя пойманным и находящимся взаперти?       — Ты словно паразит в моей голове, — произнёс я почти прямиком в его выразительные губы. Даже запах его всё тот же, с тонким ароматом специй, такой знакомый, будто бы я всю жизнь вдыхал только его.       Предельно близкое расстояние для палача и приговорённого.       Он не улыбается, но я вижу сквозящую извечную улыбку человека, знающего всё наперёд, в исследующем моё лицо взгляде карих глаз.       — Дворец памяти порой состоит из весьма запутанных и тайных коридоров, переплетая заведомо не связанные воспоминания, — проговорил Ганнибал почти что шёпотом — так близко мы были друг к другу. И столь близкий его голос оказал на меня вдруг какое-то совершенно неожидаемое воздействие, заставляя чуть ли не дрожать в коленях. В этот момент я не задумывался о причинах подобных ощущений, бросающих меня в озноб, оставив всякий анализ на потом. Если это потом вообще когда-либо будет.       — Дворец памяти… — я почти прорычал это ему в лицо, — Мне уже надоела эта метафора. Мне не нужен этот дворец, как и все комнаты, связанные с тобой, — взгляд его неморгающих глаз, наконец, сделал остановку в моих, разъярённых. — И я уничтожу их сегодня вместе с тобой. Паразитов вырывают с корнем, раз и навсегда.       Я снова ощущаю ужасное сжимающее чувство в груди, и собственные слова жгут мне горло, но списать это на эмпатию или какое-то помутнение рассудка слишком привлекательная идея. Ганнибал слегка наклоняет голову в сторону, как делает всегда, словно взвешивая мои слова.       — Уж не от злости ли ты так дрожишь и вкладываешь своё дыхание в моё? — меня удивляет его выбор слов, и я совсем немного отклоняюсь назад, — Ни один садовник не склоняется над сорняком с таким же желанием во взгляде и не хочет прикоснуться к паразиту в поцелуе.       — Что ты говоришь… — меня вдруг обдаёт жаром, как в школьные годы, когда я всё ещё умел краснеть. Я хочу отойти от скованного в движениях и всё такого же свободного в словах мужчины, но не в силах этого сделать.       — Кажется, это принять тебе труднее, чем мои «злодеяния», — улыбается Ганнибал, видя мою растерянность, и снова говорит одну из своих замудрых фразочек, — Мы вожделеем то, что видим постоянно, Уилл…       — Ты о себе говоришь, — хмурюсь я и начинаю чаще дышать в попытках успокоиться, — Это у тебя извращённый взгляд на… отношения между людьми и выражение чувств. Я просто снова поддался твоим эмоциям и…       — О, Уилл, не разочаровывай меня в мои последние минуты, — вздохнул доктор Лектер, хотя было не похоже, что он действительно считает свою жизнь подходящей к концу. — Не думал, что ты можешь списать всё на эмпатию, это трусость, тебе так не кажется?       — Я никогда не… — я осознал, что оправдываюсь перед убийцей, приговорённым к смерти, и это слегка отрезвило меня, — Чёрт возьми, я лучше знаю, где мои чувства, а где чужие. И это… не может принадлежать мне.       — Ты должен посмотреть внимательнее.       — Я и так всё вижу, — раздражённо бросаю я.       — Нет, ты смотришь, но не видишь! — Ганнибал вдруг повышает голос, единственный раз на моей памяти, но тут же возвращается к внешне спокойному тону. — Если ты не увидишь, что это твои и только твои мысли, то всё, что я делал будет напрасным.       Я хочу зажмуриться, чтобы весь этот разговор, все его поверхностные и глубинные смыслы и разозлённый Ганнибал исчезли, но этого не требуется.       — Ваше время истекло, — раздались и эхом отразились после грохота открываемой двери слова адвоката. Я не отодвинулся от Ганнибала, как сделал бы в любое другое время, потому что было уже абсолютно всё равно, как и на то, что эхо напомнило мне, что нас могли слышать и в той комнате.       — Чтобы ты ни сделал, это в любом случае будет напрасным, — говорю я ему напоследок и ухожу.       И это очередная ложь.       Всё-таки, наверное, здесь он прав, и мне действительно до сих пор трудно принять то, что я уже давно знаю.       — Истина — это тонкая грань между отрицанием ужасного и полным его признанием.       Слышать фразы Ганнибала даже после встречи с ним, после которой, как предполагалось, я перестану их слышать, действительно больно.       Паразитов нужно уничтожать — это логично. Психопатов, убивающих стольких людей только для утоления собственного извращенного аппетита, нужно уничтожать — это тоже логично.       Тогда почему же я не чувствую удовлетворения?       Сколько раз я представлял, как ловлю и поджариваю на электрическом стуле Потрошителя за все те ужасы, что он творил, и за всё то удовольствие, что я чувствовал, вставая на его место во время расследований. Сколько раз я представлял, как собственными руками сворачиваю шею Ганнибалу за все те манипуляции, которым он подверг нас, и за ту ложь, которая, неожиданно, но причинила мне боль, ощутить которую я не представлял возможным в своей жизни.       Вереница мыслей тормозила мгновения, и за это время я всего лишь вышел из комнаты. Я снова ощущал, что все вокруг подставное, ненастоящее. Все эти люди, весь это мир, что я буду в нём делать? Выслушаю очередные поздравления, дам несколько интервью, вернусь домой к собакам. Буду работать и на выходных выезжать на рыбалку.       Почему моя жизнь звучит сейчас столь бессмысленно?..       В комнате началось шевеление, люди обтекали застывшего меня, работники тюрьмы зашли в комнату и стали проверять надёжность креплений Ганнибала, чтобы вывести его в ближайшие секунды. Я повернул голову, словно был куклой, а не живым человеком, и посмотрел на всё ещё стоявшего здесь адвоката.       — Почему Вы не ушли? — спросил я его, имея в виду не только этот момент, но и его работу с Ганнибалом в целом. И он это понял.       — Доктор Лектер помог мне когда-то, — постепенно нас оттеснили в сторону зашумевшие люди, — Правда, только теперь я понял, что именно он сделал для того, чтобы мой неприятель исчез, — я надел снятые раннее очки назад, иронично подняв брови. Представляю, как именно мог помочь Ганнибал.       — Не хочу показаться грубым, но с чего бы ему помогать Вам?       — Просто сработал принцип враг моего врага мой друг, ничего необычного, — отмахнулся юрист. Интересно, для него нормально говорить о предполагаемом убийстве какого-то человека с работником ФБР? Или тут подключается не менее известный принцип друг моего друга?..       — Ну, скорее, здесь сработало его вечное «интересно, что произойдёт».       — Вы не правы, Доктор Лектер всегда помогает людям, в которых видит потенциал.       — И в чём же эта… помощь? — спросил я недоверчивым голосом, хмурясь от странных слов мужчины.       — В изменении.       — Возможно, он просто наблюдает за твоими изменениями? — вспоминается мне наш старый разговор о Потрошителе.       Я хмурюсь ещё больше, но ничего не успеваю уточнить — нас уже просят пройти к месту действия. Проходя в другое помещение, я оказываюсь рядом с Кроуфордом, и он смотрит на меня так, будто бы ожидает чего-то нехорошего с моей стороны. С каждым шагом в небольшом столпотворении осознание происходящего настигает меня всё больше. Почему-то до этого момента я не до конца понимал, что сейчас вот, через каких-то несколько минут, Ганнибала Лектера не станет.       Минуту назад мы говорили, и, неужели, это был наш последний разговор?       Столько лет я жил, не разделяя дней. Работа на ФБР постепенно добивала меня, и эта ментальная агония была единственным, что выводило меня из тумана будней. Увлечения, которым уделялось время больше по привычке, чем от желания, десяток собак из отчаянной нужды заботиться хоть о ком-то, расследования убийств из настолько же отчаянного желания делать хоть что-то нужное людям, и всё равно это всё слишком бессмысленно и совершенно не приносит радость жизни.       — Ощущение собственного несчастья рано или поздно становиться цикличным, с этим я согласен, — говорю я на одном из наших сеансов где-то давно, в непостановочной жизни, — Но с этим популярным лозунгом «Измени себя и беды уйдут» я не могу согласиться.       — Но мысль в нём верная, только подача её неправильна, — не соглашаешься со мной ты, — Далеко не всегда человек может измениться в нужном для достижения этого «счастья» направлении, и ещё реже он может сделать это сам. Для любого изменения требуется катализатор.       — Твои слова меня не переубеждают, — скептически отзываюсь я, но ты ещё не закончил.       — Ты рассматриваешь изменения не под тем углом, — ты, как всегда, не показываешь этого, но я чувствую, что эта тема действительно интересна тебе, — С самого рождения и до определённого момента любой человек живёт, не осознавая своей сущности или только догадываясь о её природе. Самое ужасное случается, если люди так и не понимают своего смысла и уходят из этого мира без него, но если происходит что-то, вызывающее эти самые изменения… — я только сейчас замечаю, что наклонился на кресле вперёд и внимательно слушаю, — Такие изменения не сделают тебя кем-то другим, как ты, возможно, думаешь, они приведут тебя к самому себе.       — Изменения, возвращающие меня к себе? — хмыкаю я.       — Приводящие, — поправляешь ты меня, и, наверное, это и правда важно, — Если бы люди были застывшими во времени, мы бы никогда не смогли познать самих себя и других. В познании других тебе нет равных, но эмпатия может помешать тебе узнать собственную суть.       — И что же тогда может привести к этим самым изменениям? — ты задумываешься так, будто бы подбираешь, как правильнее подать мне свою мысль.       — Встречи с важными для нас людьми всегда приводят к изменениям. Многие люди изменяют других сами того не зная, а некоторые помогают другим раскрыть свой потенциал намеренно.       — Уж не назначаешь ли ты себя на роль такого «помощника»? — спрашиваю я, неожидавший таких рассуждений из уст, казалось бы, отстранённого от других людей человека.       — Работа психотерапевта всегда включает такую составляющую, — после секундной заминки выдаёшь ты увиливающий ответ.       — Хорошо, — и я принимаю его, потому что к тебе невозможно придраться, — Только вот со мной вряд ли сработает. Мне не нужно «искать свою суть», и изменить меня ты вряд ли сможешь.       Ты улыбаешься.       Мы проходим в последнюю комнату нашего пути, где за стеклом виднеется помещение с орудием казни в виде электрического стула. Начинается инструктаж для свидетелей, но я не слышу его, смотрю только за стекло, где Ганнибала завозят в комнату и с величайшей осторожностью освобождают от ремней и цеплений. Что он может? В комнате три тюремщика, за комнатой их ещё больше. Но я понимаю их, почему-то он с легкостью вызывает такое ощущение, что останется опасным даже полностью обездвиженным.       Его лицо по прежнему такое спокойное, будто бы он вышел на вечернюю прогулку в сквер.       Меня так трясёт, что кажется, я не помогаю, а, наоборот, ухудшаю дело, кровь бежит сквозь пальцы, а перепуганная девочка на полу с рассечённой шеей не сводит с меня огромных глаз. Я ещё не знал, что ты чёртов бывший хирург, поэтому, когда уверенные движения твёрдых рук отнимают мои дрожащие ладони от её шеи, я смотрю на тебя, как на другого человека, не ожидая от тебя такого хладнокровия. Твоё лицо настолько спокойное, будто бы ты каждый день останавливаешь кровотечение жертвам психопатов, и я очень долго, даже когда мы вышли на улицу, а ты заходил в карету скорой помощи, смотрел только на твоё невозмутимое лицо и пытался взять себе хоть капельку стабильности от тебя.       Как бы нечаянно не найти в твоём лице спасательный круг посреди нестабильного мира.       Твоё спокойствие не убыло даже после покушения Тобиаса Баджа.       Я давно не ощущал переживаний за другого человека, и это было неожиданно и странно. Но как только я узнал, где именно отыскали Баджа, я тут же сорвался с места. Перепрыгивая через ступеньки и распахивая дверь, чуть не сшибая кого-то, я вбежал в твой дом. Остановился, чтобы немного успокоиться, и только потом зашёл в приёмную.       Ты сидел за своим столом, я сразу заметил это и направился к тебе. Впервые вижу тебя хоть сколько-то растрёпанным, на твоём лице виднеется кровь и несколько взволнованное выражение во взгляде. Но, как только ты видишь меня, эта взволнованность странным образом исчезает. Как будто бы весь этот погром и два трупа твоё спокойствие вообще не трогали, в отличие от моего состояния.       Кажется, у нас в голове одна и та же мысль на двоих: живой.       Ты преспокойно подходишь ко мне в академии ФБР, а от шока и даже какого-то возмущения я не сразу замечаю Алану, идущую рядом с тобой.       — Здравствуй, Уилл, — говоришь ты, и только из-за присутствия Аланы я сдерживаю себя и просто киваю в ответ, смотря куда угодно, только не в твою сторону.       — Ганнибал сказал, что ты вдруг перестал ходить на ваши сеансы, — да, я не смотрю на тебя, но вот твой взгляд ощущаю каждой клеточкой тела, чёрт бы побрал эту чувствительность и эмпатию… — У тебя что-то случилось? — до меня даже не сразу дошло, что Алана говорит со мной.       — Случилось? — мне пришлось повторить её вопрос в своей голове, чтобы понять его. Использовать Алану, как повод попасть в академию и «проходя мимо» поговорить со мной… Ты как всегда находишь выход. — Нет, ничего у меня не случилось, Алана, — помимо того, что мой мир перевернулся с ног на голову, — Я сейчас усердно занимаюсь делом… — я не смог удержаться от мимолётного взгляда на твоё спокойное и миролюбивое лицо, — …Потрошителя в свободное время.       Я даже смог добиться разрешения на постоянное ношение оружия, хоть это и потребовало много сил. И вот, сегодня, когда я тебя заметил и с каждым шагом твоего приближения, вес табельного пистолета на бедре ощущался всё чётче.       — Хочешь сказать, — недоверчиво понизив голос, начала Алана, — У тебя есть рабочая версия о его личности?       Сдержаться и не закричать: «Да вот же он, посмотри!» на весь коридор потребовало даже больше сил, чем на получение оружия.       — Как видишь, Алана, Уилл полностью игнорирует мои советы насчёт его загруженности работой, — устало вздыхаешь ты, а я мысленно кидаюсь на тебя, валю на пол и начинаю выбивать кулаками свою ярость на твоём лице, пытаясь сорвать самоуверенную маску.       Почему ты вообще продолжаешь эти только тебе ясные игры, когда я знаю правду? Чего ты хочешь добиться?       Лишь на мгновение я решаюсь вглядеться в твои эмоции, потому что после того раза я опасаюсь снова раствориться в них. И я вижу только то, что ты доволен. Самим собой? Своими издевательствами надо мной? Или — и от этой мысли мне не по себе — нашей недолгой встрече здесь?       Я мысленно сворачиваю тебе шею, вымещая всю возможную злость и непонимание, только в последний момент вместо твоего лица вижу вендиго.       Ганнибал не видит свидетелей за стеклом, но, верно, предполагает, что я смотрю на него. Кажется, что мне уже не нужно использовать эмпатию, чтобы понимать, что он думает.       — …а так же свидетели и журналисты в течение всей процедуры обязаны хранить молчание. Палач, назначенный судом, — я закрываю глаза и глубоко вдыхаю воздух, — Должен стоять у рубильника, и только после окончательной проверки электриком и отданного приказа подать ток, он опускает его.       — Любой выбор порождает возможность сожаления. Жизнь без сожаления — это не жизнь. Сожалеешь не о том, чего не сделал, а о том, что мог бы сделать.       — С чего. Ты взял. Что я. О чём-то. Жалею. — твёрдо выделяя слова, ответил я мысленно, но тут же открыл глаза, напоминая себе, что это не Ганнибал говорит со мной, а моё собственное подсознание, за последние дни медленно, но верно приобретающее его голос.       — Человек замечает то, что уже у него на уме. И если подсознание пытается что-то ему показать, это значит, что он уже принял истину, но до сих пор пытается отрицать её.       Да я уже слышал это!       Я поднял усталые глаза, чувствуя, что окончательно схожу с ума, и встретился прямо с его взглядом, а толпа свидетелей, охранники и полупроницаемое стекло между нами не были для этого преградой.       — И какого же ответа ты ждёшь?       Я понимал, что ты не просто так «случайно» встретил меня в коридоре академии, а намериваясь поговорить, поэтому, промямлив какое-то объяснение Алане, я попросил её оставить нас. Выходить за пределы академии с тобой я не хотел, в окружении преподавателей и будущих ФБР-овцев как-то спокойнее.       — Было бы прекрасно узнать, что происходит и что произойдёт, — ты молчишь, и я, наконец, перевожу взгляд от твоего тёмного пальто к твоим тёмным глазам. — Ты признаешь кто ты. Так или иначе.       Я представил тебя прикованным, и в моих руках была твоя жизнь. Как будто бы, если такое и произойдёт, я смогу стать хозяином положения…       — Я должен признать чудовищем себя, когда ты игнорируешь его в себе? — я не знаю, что на это ответить, и просто представляю, как верёвка на твоей шее затягивается. — Разгляди мою лучшую сторону.       — Не знал, что она у тебя есть, — саркастично говорю я и ухмыляюсь, слегка переигрывая.       — Никто не может досконально знать человека, не будучи разве что в него влюблённым, — я глубоко вздыхаю и пристально смотрю тебе в глаза, — Благодаря этой любви мы видим потенциал в своих любимых, благодаря этой любви позволяем своим любимым увидеть в себе этот потенциал. В выражении этой любви потенциал наших любимых и реализуется.       После этих слов между нами повисает тишина. Я нервно отворачиваю голову и замечаю идущих мимо студентов, бросающих на нас взгляды. Совершенно не знаю, что сказать тебе на это, поэтому разворачиваюсь и ухожу, предполагая, что ты не направишься за мной.       — Я обещаю, что ты ответишь, — звучит от меня напоследок, как защита от всего вышесказанного.       Выдуманная верёвка перетягивается до конца, но вместо тебя я снова вижу чёрное лицо из моих кошмаров.       Кто-то зачитывает приговор или это до сих пор правила, я не знаю. Столько раз я представлял этот момент, столько раз я убивал его собственными руками, наплевав на мнимое и показное отвращение к жестокости, так разве могу я о чём-то жалеть?       — Разве не этого ты хотел, Уилл? — спрашивает ироничный голос в моей голове, давая понять, что я в чём-то просчитался.       Все эти разговоры об изменениях, потенциале… Зачем же тогда давать мне этот выбор? Ганнибал дал мне его, и я выбрал тот путь, что привёл нас в эту комнату. Разве могу я жалеть об этом?..       — Мистер Грэм, — прошептал мне кто-то, и я вздрогнул, словно забыл, что здесь есть другие люди. По взгляду незнакомца в форме я понял, что оттягиваемый всеми силами полдень настал.       Время тянется и плавится, и каждая секунда проходит, как вся жизнь.       Я медленно поднимаюсь со стула.       Я резко поднимаюсь со стула, не в силах терпеть тебя больше.       — Не нужно меня анализировать! — раздражённый, я направляюсь вести лекцию, смешно, но как раз по психоанализу.       Я обхожу сидящих рядом людей.       Я обхожу спешащих с пары студентов и направляюсь к тебе, внезапно пришедшему на мою лекцию спустя месяц после нашего знакомства.       Я вижу взгляд, непрерывно направленный на меня, от Джека, сидящего среди остальных и так и не сказавшего мне ни слова сегодня.       Кроуфорд смотрит на меня непрерывно в течении почти минуты после того, как я предоставил ему полное доказательство твоей вины.       Я опускаю глаза вниз, на плиточный пол и собственные ватные ноги, потому что хотя бы с этим у меня не должно возникнуть ассоциативных воспоминаний. Но…       — Но как можно было надеть эти оксфорды коньячного цвета с такими джинсами? — поясняешь ты свою усмешку, а я почти что закатываю глаза к потолку, жалея, что вообще спросил.       Я пытаюсь абстрагироваться и не замечать больше никаких хоть как-то связанных с тобой деталей. И в голову снова лезут мысли о предполагаемом будущем. Как я выхожу из тюрьмы, и теперь любое место лишения свободы будет напоминать о тебе, как я разговариваю с Фредди Лаундс, которая ещё не раз будет колоть меня своими вопросами о тебе, как я еду по тем же улицам, по которым проезжал с тобой, как я приезжаю домой, где даже, банально, кухня будет напоминать о тебе и стол у окна, где мы сидели, как я потом буду работать с Джеком, арестовавшим тебя, ловить психопатов и представлять, что бы ты сказал о них, как бы ты помог мне понять их и собственные мысли…       Я сделал всего лишь пару шагов, но, наверное, в такие моменты мысли всегда бегут быстрее.       Я обещал, что Ганнибал ответит за свои деяния, и я обещал, что уничтожу сегодня вместе с ним все комнаты своего дворца памяти, связанные с Ганнибалом Лектером. Но сейчас мне вдруг стало ясно, как будто бы я знал это всегда, — если я хочу разрушить эти комнаты, мне придётся сносить всё вплоть до фундамента.       Я уже не могу вырвать Ганнибала из своей головы, из своей жизни, отделить его от себя.       — Оборудование готово к использованию, — отчитывается техник, и я, чётко по инструкции, кладу левую ладонь на рычаг в стене, ожидая приказа. Я смотрю на Ганнибала и понимаю, что сейчас он точно не превратится в вендиго, как случалось всегда в моих представлениях. Я раз за разом закрывал на это глаза, но сейчас приходится признать, что я не мог довести свои воображаемые убийства до конца, смотря в его глаза, и замещал их этим существом. Но сейчас и здесь реальность.       Я отворачиваюсь от Ганнибала и смотрю на собравшихся в комнате. И только сейчас кое-что понимаю, и понимание это так меня шокирует, что ладонь чуть ли не падает с рычага.       Юристы и корреспонденты, представители власти и закона, начальство и коллеги — всё это вдруг оказалось таким пустым.       О чём думала Беверли, сидя со мной в машине? Действительно ли нервничал тот агент, ожидая меня в вестибюле? Что тревожит Джека, как ощущает себя адвокат, что обо мне думают все эти люди — я не вижу. Так же, как и не могу сказать, что сейчас испытывает Ганнибал. В это растянувшееся мгновение я абсолютно точно понимаю, что эти чувства только мои. Никакой эмпатии, никаких чужих мыслей и точек зрения, только Я.       — Пропустить ток, — слышится приказ за километры отсюда.       И этот момент словно опять предоставляет мне выбор. Хотя, на самом деле, всё решилось задолго до этого, а в самом последнем своём этапе сегодня с утра, когда я вспомнил о чёрном предмете в выдвижке моего стола и чудом пронёс его сюда. Подсознание всегда понимает всё раньше, так?       И помогает принять нашу природу.       — Если бы тигра не держали в клетке, он бы всех здесь загрыз, — усмехается отец. И пока они с мамой обсуждают, стоит ли говорить такие вещи ребёнку, я незаметно растягиваю губы в улыбке, бросая взгляд на шумных и раздражающих людей вокруг.       Потому что мне кажется, случись это, было бы не так плохо.       — Опустите рычаг, — говорит мне служащий, косясь на мою левую руку, держащую рычаг.       На лице Ганнибала расплывается улыбка человека, знающего всё наперёд, а я опускаю руку…       И тянусь к ощущаемой тяжести у бедра.