colors (everything is blue)

Ital Tek – A Delicate Balance

«Чтобы сделать разумный выбор, надо прежде всего знать, без чего можно обойтись». - И. Кант.

Когда Джош впервые поцеловал Тайлера, им даже не исполнилось шестнадцать. Они, по дурацкому совпадению, учатся друг с другом ещё с начальной школы, вплоть до старшей. Но никогда за эти годы они не появлялись рядом в коридорах, предпочитая делать вид, что они не знают друг друга. Будучи уверенными, что никто не должен знать, будучи уверенными, что они в итоге смогут это перетерпеть, пережить, отпустить. Они оба страдают чем-то своим и предпочитают не высовывать свой нос дальше своего шкафчика. Когда Джош впервые поцеловал Тайлера, он рассматривал коллекцию камней, что показывал ему Джозеф, приведя к себе домой. Они тогда прогуливали школу, потому что у них был субботник, ну а кто любит субботники? Тайлер с Джошем единогласно их не любили. Тай с увлечением рассказывал о том, как в тринадцать лет ему довелось побывать на восточном побережье, далеко за скалами, где он рылся в камнях руками, где он обломал свои ногти, где он получил вот этот шрам, на колене, потому что сорвался с обрыва и сломал себе ногу и бедро. Тайлер светился, рассказывая эту историю, потому что она значила чрезвычайно много для него, и Джош подумал, что у них, пятнадцатилетних и тайно влюблённых друг в друга не может быть никаких проблем. Он взял Тайлера за руку и сжал её крепче, увидев, что тот напуган таким жестом. Джозеф был пуглив на тактильные контакты. Он никогда не брал Дана за руку. «Всё в порядке, веришь мне, нет?». У Тайлера кривые зубы, ямочки на щеках и почти не видные никому веснушки под глазами. Их не заметишь, смотря издалека, но Джош был так близко, что опалял своим дыханием щёку мальчика. Они касались носами друг друга и неловко опускали глаза, и это было самым смущающим за всю их жизнь полётом, потому что когда Джош сомкнул их губы, именно это Тайлер и почувствовал – полёт. - У твоих губ вкус земляники, - сказал тогда Тайлер и заулыбался. Щёки Джоша стали похожими на землянику. На вкус, на цвет, на запах. Когда Тайлер впервые поцеловал Джоша, им было шестнадцать. Они смотрели на звёзды, лёжа на крыше дома Данов, и Джош рассказывал о том, как он верит в инопланетян, и перечислял все десятки созвездий, что он помнил и знал. Он был влюблён в космос так сильно, что жгло в груди, но это было несравнимо с пламенем, что разжигал внутри него Тайлер. Из какой-то искры он раздувал целый пожар. Джозеф влюбился в этот искренний восторг и назвал его синим цветом, потому что Джош был синего цвета. Его руки были синего цвета, когда он указывал на небо и показывал созвездие Пегаса. Тайлер навис над ним неуверенно и несмело и оставил на его губах такой тёплый поцелуй, что руки Джоша почти сразу же окрасились в оранжевый. Это не понравилось тогда Тайлеру, и он отстранился. Тяжёлый вздох, сорвавшийся с губ Дана, был серого цвета и ощутился на вкус как холодное молоко. Когда Тайлер впервые порезал себя, ему было шестнадцать. Сейчас ему семнадцать. Он расчерчивает свои запястья и предплечья длинными глубокими полосами цвета моря и не спит по ночам. Он слушает Portishead и грызёт свои ногти до крови. Он притворяется, что не знает Джоша, когда тот смотрит на него в упор в столовой, в коридоре, на уроках истории и физики. Когда Джош впервые увидел порезы Тайлера, он впервые испытал приступ тревоги. Сейчас им обоим семнадцать. И они оба притворяются, будто так и надо. Потому что он знает, что это вполне нормально – не быть любимым тем, кого ты любишь. У Тайлера есть девушка, и Джош чувствует подходящую к горлу тошноту, когда они проходят мимо по коридору, держась за руку, когда Тайлер улыбается ей вместе со своими ямочками на щеках, когда он целует её, когда гладит её белокурые волосы. Дан думает об этих ямочках, что светили ему, когда ему было пятнадцать, и Тайлер рассказывал о редких камнях и с улыбкой показывал шрам на колене; он думает об этих губах, что целовали его под звёздным небом во второй раз жизни, когда ему было шестнадцать; думает о пальцах, что гладили его волосы несколько часов назад, когда они лежали у него в кровати и не хотели вставать. Тайлер провёл у него всю ночь, и всю ночь они молчали, и всю ночь они слушали, как небо злится на них и проливает дожди, и единственное, что Тайлер сказал, когда время на часах подступало к четырём утра, это то, что у неба запах железа и оно звучит как терменвокс. Джош испытывает приступы тревоги так часто, что почти не бывает от этого на уроках, и Тайлер обеспокоенно высматривает что-то у его шкафчика, когда не находит там своего друга уже после второй перемены. Он старается не показывать при Дженне то, что его сердце жмётся и поддаётся когтистым лапам страха, когда он видит пустоту рядом с восьмым слева шкафчиком. Тайлер стоит возле него как помешанный, как сумасшедший, пока Джоша нет, и он знает каждую царапину и вмятину на нём, знает, откуда они, знает, что эти следы с краю от ногтей Джоша, потому что три месяца назад паническая атака захватила его в гуще толпы, и он, сотрясаясь от ужаса, стал скрести по железной двери так сильно, что стружка краски осталась у него под ногтями. А Тайлер всё это время стоял поодаль, потому что не мог подойти к нему, потому что боялся, потому что не хотел разрушать тот барьер, что они построили. Неприкосновенность, тайну, ужасный секрет, о котором никто не должен был узнать. Джошу было так невыносимо плохо, а Тайлер стоял в стороне, потому что он боялся сорваться прямо сейчас, боялся подлететь к нему и обнять так крепко, что выдало бы всё, что они пытались утаить в тайне все эти годы. Джозеф оставил на своём запястье пять новых порезов, потому что ещё несколько дней корил себя в трусости, в лицемерности и жалости. Он жалел самого себя и ненавидел одновременно. Ему было страшно. А затем Джош стал принимать наркотики, потому что он не смог никак справляться с тем, что происходило. Он не мог каждый раз видеть Её руки на Его груди, не мог после этого целовать Его шею, а затем снова притворяться, что они впервые видят друг друга и никогда и не общались вовсе. Он устал от приступов панических атак, что душили его всегда так некстати, так не вовремя на уроках, за семейными ужинами, в супермаркете; он устал от того, что всё вокруг выстраивается штыками против него. Он вымучен, он не может больше видеть в каждой поднятой руке занесённую для удара. Видеть за каждыми объятьями скрывающиеся ножи. Видеть в каждой улыбке натужную фальшь, и думать, что ему хорошо, когда белый порошок и марки становятся частью его организма. Тайлер пишет стихи о нём, и вспоминает минуты, когда они могли не притворяться, что им не больно. Наедине. Джош иногда ему рассказывает всякое, когда примет больше таблеток, чем нужно. Он рассказывает, что его младший брат никогда не говорит, что любит его; что его мама улыбается только тогда, когда смотрит любимое телешоу, и что он счастлив только когда под кайфом. Поэтому Тайлер видит это. Он видит, что Джош – синего цвета. Его руки, его таблетки, его джинсы – всё синего цвета. Тайлер надеется, что он доживёт до 28 лет. Что он не войдёт в «Клуб 27-ми».*

***

Это утро пробирается сквозь занавески как несносный ребёнок и тычет своим новым днём в их усталые лица. Джош спит крепко, и Тайлер чувствует, что его руки почти не дрожат, когда он оглаживает его щёки и плечи своими ледяными пальцами. Джозеф с замиранием вымученного сердца думает о том, что Дан так красив этим утром, когда солнечный свет врывается в его комнату и ровными полосками ложится на бледное лицо. У Джоша под глазами синяки от недосыпа в связи с его тревожными приступами, потрескавшиеся губы и бледная кожа, потому что он слишком часто принимает наркотики. Но он всё равно так ужасно красив. Вчера вечером они поссорились из-за того, что Джош был вновь под кайфом, хотя обещал этого не делать. Он, почти не срываясь на крик, старался объяснить Тайлеру, что его ломка не выносима, а Джозеф слепо уверял его в том, что Дан слишком сильный, чтобы не справиться с ней. Тайлер запёрся в ванной и не выходил из неё, пока не услышал, как Джош плачет от бессилия прямо за дверью, прижимаясь к ней щекой и едва слышимым шёпотом умоляя друга простить его за слабость и за то, что он снова проиграл этот неравный бой. И Тай долго не мог понять, о чём именно говорил Джош: о наркотиках или о любви к нему. - Давай соврём, что мы больны, - сонно просит Дан. Они оба почти не спали этой тяжелой ночью, они оба выглядят потрёпанно. - Оба? – по-дурацки улыбается Тайлер, и Джош ловит улыбку как солнечный зайчик, увязший в его смольных волосах. – Нас раскусят, это бред, Джош, я… Боже, - Джош устремляется к небу, - Тайлер так красив, когда улыбается мне. - Ты тоже хочешь этого, - Джош мягко улыбается ему в ответ. – Я вижу. Они не идут в школу, они нагло врут, и Тайлер впервые за этот год прогуливает школу не потому что он болен, а потому что устал. Потому что хочет побыть с Джошем побольше и подольше попритворяться, что они друг другу некто большие, чем никто. Джозеф знает, что чувствует нечто святое, когда он врёт вместе с Джошем. Они не притворяются, что любят друг друга, когда целуются у бара в десять вечера. Они пьяные, они молодые, они счастливые. Джош не под кайфом, и ему с трудом верится, что это правда. Потому что Тайлер не целует его первым. Он никогда не целует его первым и не берёт его за руку. Может, дело в виски, может – в усталости, но Джозеф такой искренний, чуткий и нежный, что всё это становится незначительной пылью на полках вселенной, в которой всё их злое притворство становится банальными атомами. Они занимаются сексом в машине Тайлера, стоя у леса по пути домой, и Джош чувствует, что он задыхается, потому что это – предел его стараний. Предел же его мечтаний - перестать притворяться и наконец-то иметь возможность брать Тайлера за руку, когда он видит его в переполненном школьном коридоре. Предел его мечтаний заканчивается на том, чтобы быть не с кем-то, не где-то, не под чем-то, а тут. С Тайлером, где горячо, жарко, душно, так хорошо, где откровенный до пошлости и искренний Тайлер кричит и кусает его плечи. Джош не хочет верить в то, что он видит шрамы на теле друга, и сосредотачивает абсолютно всё своё внимание только на том, как внутри тесно и влажно. Взгляд завлекают одни лишь губы, что маячат так близко, одно лишь тело, что рисует электрические скопления по точкам в холодных костях, пока он держит юношу за руку невозможно крепко и вытирает его слезу, катящуюся по виску. - Я был девственником, - признаётся Тайлер. Джош курит, дым от его сигарет серый. Джозеф смотрит взволнованно, устало и трепетно. Дан смотрит удивлённо, опьянённо, так же взволнованно, и у его эмоций оттенок фиолетового. Джош всегда думал, что фиолетовый – не его цвет. У его подрагивающих губ вкус красного вина и они звучат как G-минор Баха. - Я люблю тебя, Тайлер. Тайлеру хочется разорваться по швам. И он разрывается. Он покрывается цветами, которых он не знал до этого, он выгорает до остатка и дрожит так сильно, что Джошу приходится его обнять. Он чувствует себя так ужасно и так хорошо одновременно, что почти сразу же готовится задохнуться от рыданий, но он не плачет, потому что его слёзы синего цвета, а Джошу и так достаточно синевы в его душе. Тайлер будет ещё долго вспоминать тот вечер. Он будет долго вспоминать те вечера, что он провёл с Джошем, которых было так мало в перевес вечерам, когда он был с другими, те утра, когда он просыпался, но не с ним. Джозеф уже давно не встречается с Дженной, но всё это не имеет значения, потому что, кажется, что Джошу от этого не легче. Его ломает, и Тайлер подбрасывает ему оборванные кусочки своих стихов, в надежде, что это ему поможет. Невыносимо, ужасно, калечаще. Когда Тайлер держал его за руку во время ломки, Джош расцарапал ему всю ладонь. Эту боль не смыть водой и она не уйдёт с годами. Тайлер бы хотел ему помочь, но он сам бессилен. И это ломает. «Солнце поднимется, и мы попытаемся снова». - Ложь! – кричит Джош, пиная железный шкафчик и разбивая о него свои кулаки. «Я заставлю поверить тебя в то, что ты любим». - Враньё! – руки Джоша окрашиваются красным, и дело вовсе не в синестезии. Тайлер умеет сдерживать свои слёзы, и думается, что не напрасно. Каждую записку, что подкладывает ему Джозеф, Джош сминает и выкидывает, и только затем в порыве агонии он находит её снова и бережно хранит в столе, бережно хранит, запрятав, бережно хранит – у сердца. «Я привык говорить, что хочу умереть молодым, но ради тебя я готов подумать дважды». - Правда? – Джош так зол, что его глаза темнеют, мутнеют, плывут яростью. Тайлер всё ещё не плачет, потому что он дал себе слово, что это единственное, что Дан никогда не увидит. – А это, - он хватает Тайлера за руки, задирая его свитер, задирая все его браслеты, что он носит, - это что? – худые запястья безобразно изувечены. Толстые, тонкие, длинные, короткие, красные, белые, кровоточащие и подсохшие – порезы и шрамы охватывают каждый сантиметр рук Джозефа, и это буквально крадёт дыхание у Джоша. Он пылает красным, он пылает огненным, и стоит ему коснуться бледных рук, как Тайлер окрашивается синим, перенимая всё на себя. У злости Джоша привкус металла и она звучит как расстроенная бас-гитара. - Не подходи ко мне, - Тайлер вырывает свои руки. Он делает шаг назад, два, три. Он подбирает с пола листы со своими стихами, что Джош швырнул в него, крича о том, что он врёт ему из раза в раз. И что это никогда не кончится. Пустой школьный коридор наполняется неприятным звоном тишины. – Понятно? – Тайлер прижимает смятые, потёртые, грязные бумажки к своей тяжело вздымающейся груди, и его голос похож на ледяное лезвие, плавно входящее под рёбра. – Не подходи ко мне больше никогда. Тайлер плачет только тогда, когда уходит достаточно далеко от Джоша. Он вытирает слёзы рукавами, его трясёт от холода, потому что на улице идёт снег, а он в одном свитере, и он слепо щурится, смотря под ноги. Его кроссовки промокли от снега, его волосы слиплись, а кожа побелела. Снег метёт и метёт. Мальчик не может прекратить плакать до самого дома, до самой ванной и лезвий в его пенале, что так идеально ложатся в его пальцы и надавливают на тонкое запястье. Джош плачет, сидя на полу и обхватив некогда широкие плечи руками. Он качается из стороны в сторону, тихо завывая, и ему кажется, что все его мечты становятся серыми. Так Тайлер думал. Его волосы серые. Дым от его сигарет серый. Его мечты серые.

***

Они не встречаются взглядами. Новогодняя вечеринка совсем не кажется такой, потому что всё вокруг чёрно-белое для Джоша. Он не понимает, что это значит, но Тайлер шарахается от него и избегает безапелляционно. Дан и сам с удовольствием не сталкивается с ним взглядом. Он пьёт стакан за стаканом, дорожка за дорожкой уходят, плавясь в его теле, а Тайлер смотрит на него из самого дальнего угла, сквозь толпу людей, которые пусты, которые незначимы, и любая мысль сводится к Джошу, что становится крайне болезненно. Джозеф смотрит на него мутным взглядом и думает, он растекается, как глубокие краски восходящего солнца, что он разливается через край, как переполненная раковина, и что на нём, чёрт возьми, нет ни одного живого места, но что он всё равно – произведение искусства. Тайлер видит, как к Джошу пристают какие-то пьяные ребята из футбольной команды, и уходит домой, не смотря на то, что он безбожно пьян, потому что ещё более невыносимо, чем не иметь возможности прикоснуться к Джошу, это видеть, как кто-то другой прикасается к нему. И Джозеф приходит домой, где он разрывает все листы и чернила, где он впервые режет так глубоко, где он жалеет о том, что не остался, о том, что не подошёл к Джошу, о том, что не попытался преодолеть все преграды, ограждения, стены и крепости, что они выставили друг перед другом, лишь бы всё было в порядке. Лишь бы с тобой всё было хорошо. И это не единственный раз, когда Тайлер пожалеет о том, что он не остался там. Сначала Джош просто не пришёл в школу. «Ничего необычного, - решил Джозеф, - он такое проворачивает постоянно, верно же?». Но его нет ни третий день. Ни пятый, ни восьмой. Учитель говорит, что Джош заболел, но Тайлер долго не может себе позволить заявиться к нему на порог и вот так с головой выдать всё своё волнение, сказать, что он невыносимо скучает, сказать, что он любит его, впервые сказать это, сказать, что он не может, не хочет больше так, и что не нужно, хватит, пора прекратить это. Прекратить притворяться. Быть единым целым, чёрт возьми, Джош. Джош Дан, открой дверь, ответь мне. Тайлер хочет вернуться назад, когда видит Джоша. Исхудавшего, поникшего, абсолютно пустого. Он не хочет верить, что Он собственноручно сделал с ним Это. - Ну же, котёнок, все мы знаем, что тебе нравится, когда тебя ебут несколько, верно? Их пьяный смех отрезвляет. - Джош, что с тобой? - Отпустите меня, блять, отпустите! Удар приходится по лицу, по рёбрам, вслед за этими – по ногам. Джош падает на колени, трясётся, его тело под действием алкоголя и наркотиков, и он не контролирует свои движения. Их трое, он один. Они бьют его по челюсти, оттягивают волосы, стаскивают футболку, раскрывают рот и смеются. У Джоша рябит в глазах. Он пытается вырваться, драться, он старается ударить, но его руки заламывают, его вновь бьют по скуле так сильно, что в глазах темнеет. Весь мир сужается до одной точки и превращается в сгусток бесконечной боли с привкусом крови у кончика языка. - Джош, откуда у тебя эти синяки? Тайлер проходит внутрь дома. Он опустел, он похож на призрака, и это вовсе не о доме. - Открывай свой блядский рот. Джош задыхается. Он готов потерять сознание от боли, потому что трое человек – слишком много для его тела. Всё это - слишком много для его тела. Его сознания. Его сердца. Он готов потерять сознание, потому что он не в силах выдержать этого стыда и ужаса. - Тебе же нравится такое, верно? Где все? Почему он не в силах закричать? Его горло вибрирует, и члену, проталкивающемуся внутрь, похоже только нравится это. Джоша сейчас вырвет. Он вырывается, но от этого становится только больнее. Всё становится чёрным. - Тебе ли не всё равно? – Джош усмехается, и его разбитая губа начинает кровоточить. Он так часто под алкоголем или наркотиками, что процесс заживления его ран растягивается на непозволительно долго. - Джош, я… - Тебе лучше не знать ничего. Я же просил. Просил оставить меня в покое. И Тайлер всегда будет об этом жалеть. О том, что он действительно оставит его в покое. Когда уйдёт из пустого дома, где Джош Дан будет всю ночь бродить по комнате в приступе ужаса и паники; когда узнает, что на той вечеринке, те трое, что приставали к нему, после изнасилуют его, когда все покинут дом. Потому что он знал, он верил, он твердил себе в том, что это его вина. Что он был в силах ему помочь. Но он был таким трусом, он был таким влюблённым и наивным идиотом, что единственной правильной вещью, что ему казалось тогда, было покинуть Джоша и избегать его до последнего. Дни утекали сквозь пальцы, и Тайлер не писал не единой СМСки Джошу по ночам, потому что он был очень напуган. «Трус, трус, трус», - говорил себе Джозеф. Он не видел Дана столько дней, и его агония становилась похожа на чёрную смолу, стекающую по его глотке вниз, к рёбрам, выпуская огонь страданий наружу. Тайлер выцарапывал болезненное «трус» у себя на животе и ронял слёзы на кровоточащие раны. «Ты всегда им был, навсегда им и останешься».

***

Дело не только в том, что они боялись быть вместе, притворяясь, что всё, что происходит между ними – незначительно. Словно эти годы, когда они дружили с младших классов, ловили майских жуков, ели сахарную вату, катались на качелях, рассказывали страшилки и слушали шум поездов, остались лишь отблеском гнилого разочарования, что разворачивалось в венах. Дело правда было не только в этом. Глухое, пустое отчаяние выедает Джоша, и он не находит причины. Он не находит ни единой причины оставаться больше и притворяться, что это не ранит его до ужаса. Он не знает, как ему жить с этим грузом, он кричит в пустые небеса, умоляя Бога прекратить эти муки, пока Тайлер, сложив руки стоит у кровати на коленях и просит этого же Бога дать Джошу ещё хоть немного сил. Каждый молит о своём. И дело не только в этом. Бог не всегда милостив. Тайлер думает, что иногда даже то, что причиняет им страдания, считается даром, потому что любой опыт ведёт к мудрости, а мудрость, как следствие, к осознанию спокойствия. Но не все мудрые счастливые. Джош мешает свои антидепрессанты, что прописал ему врач пару месяцев назад, вместе с колёсами, а затем дарит спокойствие своему телу. Не всякое спокойствие похоже на умиротворяющий тёплый ветер, на дневной сон в середине июня, на мягкие объятья мамы. Иногда спокойствие - агония в лице безвыходного прекращения терзаний. Тайлер находит тело Джоша, уже когда оно безобразно холодное и синее. Тайлер не может не найти его тело, потому что поникшее в петле оно висит в опустевшей от любой души комнате его дома, куда он спешил с другого конца города, как с другого конца света, потому что получил одно короткое, так много значащее сообщение на свой телефон: «Это никогда не кончится». И Тайлер знал, что это значит. Джош никогда не видел слёз Тайлера. Даже когда тот прямо при нём получил удар в солнечное сплетение, даже когда ему вправляли вывихнутую руку на месте, даже когда он говорил, что они не могут больше быть вместе, потому что притворство равносильно насилию, даже когда Дан швырнул ему в лицо все чёртовы стихи, что он находил в последние месяцы жутких ломок у себя в шкафчике. Джош никогда не видел слёз Тайлера и не увидит больше никогда, потому что рыдающий мальчик, вытаскивающий свою любовь из петли и укладывающий на колени, кричал уже мёртвому телу проснуться. Его слёзы капали на пустое, серое лицо, и дело было не в цвете его кожи. Всё серое. Тайлер никогда не брал его за руку первым, но его пальцы сжимали руку Джоша настолько сильно, что болели суставы. Джош никогда не слышал горького «я люблю тебя» от него даже в самые нежные приступы их глупой влюблённости, но сейчас, так исступлённо, отчаянно, громко, Тайлер кричал это, что это не могло не привлечь внимания соседей. К дому подъезжала скорая. Тайлер сжимал любимое тело в своих руках и думал о том, что он снова опоздал. Он всегда опаздывает, он всегда и везде как не кстати, и он самый последний идиот, потому что он слеп, когда дело касается его сердца. Надпись «трус» на его теле выжигается прикосновениями Джоша почти также сильно, как слова «не подходи ко мне больше никогда». - Открой глаза, пожалуйста, открой глаза! – Тайлер рвётся, его мечет, он становится абсолютного белого цвета, и его тело похоже на мягкие расстроенные струны, не поддающиеся игре. – Я люблю тебя, клянусь, я больше никогда не уйду, я больше никогда не скажу, что мы обманываем себя, я больше никогда не заставлю тебя верить в то, что ты ошибка! Ты не ошибка, наша любовь не ошибка, и… Он рыдает так сильно и так громко, искажённо крича, пока ему не вкалывают успокоительного приехавшие врачи и забравшие полое изнутри тело Джоша. Полое? Безусловно. Выкаченное всем плохим, всеми ужасными и красивыми словами, что говорил Тайлер, всеми поступками, что он совершил; выкаченное теми тварями, что насиловали его всю ночь; выкаченное жизнью, что была к нему равнодушна, пока он не ступил за край. Это было ошибкой. Это было единственным, что являлось ошибкой. Тайлер не находил лицемерными слёзы родственников у могилы, но думал, что он не может выдержать вида матери Джоша, стоящей на коленях у свежей могилы и просящей мальчика с серыми волосами, синими руками и чёрно-белым взглядом на мир вернуться назад. Джозеф всегда говорил, что Джош почему-то видит всё в чёрно-белых тонах. Он не знал, как он это ощущал, не понимал, к чему это приходило в его голову, и Джош не понимал этого равносильно так же. Но думал о том, что это чертовски точно. Пройдёт месяц, и Тайлер перестанет приходить на его могилу. Он не перестанет резать своё тело, из-за чего его положат в больницу, когда мама наконец-то поймёт, что же происходит с её сыном. Пройдёт месяц, и Тайлер перестанет видеть Джоша за каждым поворотом и углом, на каждой улице и заправке, за каждой пустой партой и на каждой крыше у пропасти. Но он не перестанет писать ему СМС каждую ночь и рыдать, молча засыпая в ледяной постели. Пройдёт месяц, но он знает, что эта боль никогда не пройдёт. Верно ты сказал, Джош. «Это никогда не кончится». Джошу было всего семнадцать, когда Тайлер в первый и в последний раз целовал его заледенелые губы и пел песню о том, что солнце встанет, и они попытаются снова. Джошу было всего ничего до того, чтобы он смог протянуть руку вперёд и наконец-то найти там руку Тайлера рядом со своей. Он погряз в синеве. Теперь Тайлер тоже видел мир в чёрно-белых тонах. И всё отнюдь не синее. Боль похожа на сосуд с вакуумом, где он зажат между бетонных стен бесконечных мук, где его мучает передавшаяся от Джоша ломка, где его головокружение похоже на сладкую колыбель, где разорванные запястья выглядят как поцелуи, которые Дан всегда оставлял так не к месту. Малиновые. Синие. Звучащие как G-минор Баха. Дрожащие. Одинокие. Кричащие о помощи. «Трус». Просто трус. Всё серое.