Да здравствует король!

" Для царствования ему недостовало лишь царств" Из М.Макиавелли "Государь" ***

"Leve fit, quod bene fertus onus" "Груз становится легким, когда несешь его с покорностью" I used to rule the world Когда-то мир лежал у моих ног, Seas would rise when I gave the word Я правил даже морями как бог. Now in the morning I sleep alone Теперь же по утрам я сплю один Sweep the streets I used to own И в дворниках я самый нижний чин. I used to roll the dice Я правил судьбами и жизнью, Feel the fear in my enemies eyes В глаза врагов вселяя боль, Listen as the crowd would sing: И слушал с лестной укоризной: "Now the old king is dead! Long live the king!" "Король-то умер, да здравствует король!" One minute I held the key Один лишь только миг Next the walls were closed on me Ключ всех дверей был в руках моих And I discovered that my castles stand Но всё, что я воздвиг Upon pillars of salt, and pillars of sand Был только мираж о странах чужих. I hear Jerusalem bells are ringing Я слышу звон колоколов Иерусалима, Roman Cavalry choirs are singing Римская конница поёт свои гимны. Be my mirror my sword and shield Будь моим зеркалом, щитом и мечом, My missionaries in a foreign field Моим проповедником на поле чужом. For some reason I can not explain Есть причины, что мне не понять - Once you know there was never, Только ложью это можно назвать, Never an honest word Лживые жесты, шум и гам… That was when I ruled the world Это было, когда мир склонялся к моим ногам. It was the wicked and wild wind Был страшный ветер, срывающий двери Blew down the doors to let me in. С петель, чтоб впустить меня. Shattered windows and the sound of drums Разбитые окна и бой барабанов не давал поверить People could not believe what I'd become Людям, что я пришёл не зря. Revolutionaries Wait Революционеры ждут-не дождутся For my head on a silver plate Моей головы на серебрянном блюдце Just a puppet on a lonely string Просто кукла на тонкой нитке - Oh who would ever want to be king? Кто же хотел королевской накидки? I hear Jerusalem bells are ringing Я слышу звон колоколов Иерусалима, Roman Cavalry choirs are singing Римская конница поёт свои гимны. Be my mirror my sword and shield Будь моим зеркалом, щитом и мечом, My missionaries in a foreign field Моим проповедником на поле чужом. For some reason I can not explain Есть причины, что мне не понять - I know Saint Peter won't call my name Святому Петру никогда не призвать Never an honest word Меня к райским вратам... And that was when I ruled the world Это было, когда мир склонялся к моим ногам. I hear Jerusalem bells are ringing Я слышу звон колоколов Иерусалима, Roman Cavalry choirs are singing Римская конница поёт свои гимны. Be my mirror my sword and shield Будь моим зеркалом, щитом и мечом, My missionaries in a foreign field Моим проповедником на поле чужом. For some reason I can not explain Есть причины, что мне не понять - I know Saint Peter won't call my name Святому Петру никогда не призвать Never an honest word Меня к райским вратам... And that was when I ruled the world Это было, когда мир склонялся к моим ногам. (Viva La Vida - Coldplay)

      Этот день в Асгарде у каждого вызывал разные чувства. Кто-то его с интересом ждал, кто-то побаивался, кому-то было все равно, а кто-то радовался. Да, этот день был датой вынесения приговора над Локи - предателем, "белой вороной" Асгарда, богом обмана и позором семьи Одинсонов. Теперь с бедным богом уже почти никто считался, да и до этого его мало кто любил. Завидя Локи, придворные перешептывались, с презрением говоря: "Лжец, лжец!", друзья Тора в открытую над ним смеялись и издевались. Но никто не заглядывал глубже, никому не было интересно, что творилось у принца в душе, никто не понимал, что у всех поступков, какими бы они ни были, есть повод. Хотя… Кого в Асгарде это интересовало?! На Локи уже висел ярлык злодея.       А где же сам фигурант дела? Сам трикстер? А он, в это время, сидел в дворцовой тюрьме, один, хотя это его совсем не угнетало. Уж к одиночеству-то Локи привык. Он уже привык сносить все колкости, косые взгляды и упреки, скрывая свои чувства под маской безразличия и надменной улыбкой, но если посмотреть ему в глаза, то можно было увидеть как с каждым словом в его душе будто бы что-то отмирало, будто бы с каждым разом всё медленнее билось внутри сердце… И всё это Локи держал в себе, он никогда ни с кем не делился своими переживаниями и уж тем более не плакал - чрезмерная гордость не позволяла. Вот и сейчас трикстер сидел на полу своей камеры и разглядывал каменную стену, повидавшую все виды человеческого раскаивания и страданий, но, видимо, никогда ещё не встречавшей такой холодной смиренности. Локи мало тревожило решение суда - ему было абсолютно все равно, что с ним будет - казнят ли, отправят в ссылку ли или под домашний арест. Да будь, что будет! Но вот, послышались шаги по коридору, скорее всего принадлежащие стражникам, хотя Локи совсем это не волновало. Он всё так же продолжал сверлить взглядом стену. Раздался стук в дверь, за которым последовал звук поворачиваемого ключа в замке. И правда, стражники. Подсудимый обернулся и посмотрел на них суровым взглядом ярко-голубых глаз. – Сэр, вас зовут в зал заседания суда, - проговорил один страж. Его голос дрожал и звучал с притворным, заискивающим уважением.       Локи степенно встал, последний раз окинул камеру гордым и бесчувственным взглядом и подошёл к надзирателям. Ему одели какой-то намордник и наручники, чему подсудимый, как ни странно, не сопротивлялся. В его осанке осталась прежняя царственность, а глаза выражали смирение перед судьбой и презрение. Стражники переглянулись и повели Локи в зал суда. Путь был не долог, и вот они уже там.       Обвиняемому сняли намордник, и он прошёл в центр зала, ловя на себе любопытные и дерзкие взгляды присяжных и зевак, какие обычно бывают у некогда угнетаемых трусов перед видом беспомощного тирана. С сожалением смотрела на сына одна лишь Фригг - несчастная мать, тщетно старавшаяся помочь ему когда-то. Локи стоял в середине помещения, скрестив руки на груди и смотря на великого отца и брата снизу вверх, будто бы перед ним были не царственные особы, а какие-нибудь уличные скоморохи. В его угасающих глазах чувствовалось всё тоже неизменное презрение и равнодушие к происходящему. – Локи Лафейсон, раскаиваешься ли ты в содеянном? - после пятиминутного молчания задал вопрос Один, его голос был строг, но всё же в нем чувствовалась надежда. – Нет!- не раздумывая ни минуты, ответил Локи. Нет, он и не думал о признании своей вины! Уж слишком живы были в памяти обиды. После вопроса Одина его взгляд заметно переменился, пропали те потухающие, смиренные глаза, теперь в них выражалась какая-то живость, немного даже ребяческая, и яркая целеустремлённость, без признаков злости конечно, но в то же время не желающая сдавать свои позиции и поднимать белый флаг.       После ответа сына Один немного побледнел, перевёл взор на Тора, который услышав реплику брата опустил голову и боролся с неумолимым желанием заплакать. Прочие господа, сидящие в зале, оживились, зашептались, обмениваясь предположениями, мол, что сейчас будет, их глаза блестели от интереса и жажды зрелища. – Тогда, Асгардский Суд приговаривает вас к пожизненной ссылке в Мидгард и изъятию всех ваших магических способностей. Решение суда вступит в силу завтра в полдень. Да будет так! - произнёс Один твёрдым голосом, в котором все так же проскальзывали тщательно скрытые нотки жалости. Заседание окончилось.       Зал загудел, Фригг закрыла лицо руками и зарыдала, Тор не знал, что ему делать - идти успокаивать мать или умолять отца о помиловании. Ведь прожить в Мидгарде существу из Асгарда, лишённому своего могущества было просто невозможно. Это было равно смертному приговору. В итоге, громовержец остался бездвижным, словно окаменелым, его самого слишком переполняли эмоции, чтобы делать что-нибудь сейчас. Всеотец откинулся на спинку трона и принял позу крайне задумчивого человека. Один лишь Локи сохранял невозмутимость. На его лице можно было прочитать явное презрение ко всему. Во время озвучивания приговора он смотрел прямо в глаза Одину, но во взгляде не было ни просьбы о пощаде, ни злобного остервенения, был просто пробирающий до глубины души холод и разочарование. Да, да, разочарование в отце, посылающего на верную погибель сына, которого он сам же некогда уверял в любви. Хотя Локи опять-таки было всё равно до жизни или смерти, он как обычно погрузился в себя. Его вывели из зала первым, обратно в серую камеру, ставшую ему почти родной.       И снова одиночество, и снова тишина. Локи побродил немного взад вперёд по своей обители, раздумывая о судьбе, но, придя к выводу, что каждый несёт свой крест, уселся на пол, такой же холодный, как и его сердце. Он облокотился о стену, склонил голову на грудь и заснул.       Тем временем уже наступила ночь, и лунный свет озарил угрюмую камеру, правда, не придав ей теплоты. Это была последняя асгардская ночь принца, такая же одинокая и холодная, как и он сам.