Комэск умер - да здравствует комэск!

Бой был жаркий. Мало того, что советских лётчиков сажали двенадцать фоккеров (спасибо, что не было мессеров, «черной погибели», как называли их сами немцы), так ещё и погода не желала подсобить. Пасмурно, ветер поднимал с земли выедающую глаза и иссушающую горло пыль; душно… Май, чтоб его черти взяли! Время влажного грохота гроз и яркой мокрой зелени, умытой дождём… И время душных долгих часов ожидания бури. Надо же было немцам-подлецам атаковать именно в этот момент! Мрази фашистские… Прошипев себе под нос, не разжав даже губ, «поймать бы тебя, заразу, и заставить этой пылью подышать часика два… Или три… Или двадцать три! Получше ваших газовых камер будет!», старший лейтенант Титаренко оторвал от штурвала онемевшую ладонь, осторожно перебрал пальцами в воздухе, сжал и разжал кулак, вытер разбитые сразу в трёх местах губы и вернул руку на место. Губы сковывала липкая корочка запёкшейся крови, поэтому взорвавшийся срывающимся голосом сержанта Мазина динамик Титаренко наградил взглядом, полным лютой ненависти. Рвать корочку было больно — иначе он точно отвёл бы душу на этом болтуне. — Вот сволота! — хриплым голосом делился впечатлениями лётчик. — Никак зацепиться не могу, выходит из-под самого носа, да что ж ты будешь делать! Маэстро, слушай, прикрой, а? Я сверху попробую ударить. — Не могу, - с трудом выговорил старший лейтенант. — Мне самому прикрытие нужно… А, к чертям собачьим! С этими словами Лёшка вывернул штурвал, изогнув при этом запястья под немыслимым углом, и решительно пошёл в лобовую. Бой был, скажем прямо, не из лёгких: уже девять фоккеров против четырёх советских самолётов — расклад явно не в пользу второй поющей. Ещё столько-то желторотиков следили за стариками снизу: это было пополнение, едва-едва из лётного училища, поэтому в бой их старались по возможности не пускать. Иногда ценой ранений и смерти тех, кого Маэстро в шутку называл стреляными воробьями — и сам причислял себя к таковым. Фоккер отвернул. От победной улыбки губы снова начали сочиться солоноватой тёплой кровью. — Лёха, тебе там мозги не выбило?! — зло прошипел из динамика Скворцов, как всегда, тревожащийся на друга и считающий все его атаки смертельно опасными. — Вроде нет, но в санчасть наведаюсь, — усмехнулся старший лейтенант – одними глазами. — Ранило? — уже встревожено спросил Серго. — Нет, просто у нас санитарочки — конфетки. Пальчики оближешь. Андрюх, а тебе как? Комэск-2 молчал каким-то напряжённым тяжёлым молчанием. Самолёт его летел немного неровно и постепенно всё дальше и дальше отлетал от своих подопечных. Мельком взглянув на него, Лёшка подумал, что самолёт напоминает ему слабовидящего человека, бредущего на ощупь и при этом едва переставляющего ноги... — Андрюха! Андрей! — вразнобой принялись звать командира лётчики. Молчал только Лёшка – он вновь атаковал, да и... Ему было прекрасно знакомо это молчание. Злое, сосредоточенное, отрешённое молчание человека, все силы которого уходят на то, чтобы не потерять сознание, да не посадить самолёт: не потерять контроля над своим телом и верным механическим товарищем. Сколько раз сам Титаренко так же молчал, слушая своё хриплое быстрое дыхание, которого всё равно никогда не хватало?.. — Вторая, слушай мою команду, — разлепил он, наконец, губы. Голос прозвучал хрипло, немного надорвано, но твёрдо и уверенно… Однако следующую фразу этот голос произнёс мягко и очень устало и как-то… По-семейному, что ли. —Отступаем, ребята. Потом добьём этих… Ох, добьём. Самолёты начали осторожно снижаться. Открыв родную девятку, Маэстро откинулся на спинку кресла и дал себе несколько секунд отдыха. Сидел неподвижно, чувствуя, как липнет к телу пропитанная потом гимнастёрка, и жадно хватал воздух губами. Кислорода в том воздухе, конечно, было – канарейка нарыдала, но все лучше душной кабины… На себе Титаренко кожей ощущал взгляд Макарыча, тёплый и тревожный. Секунд через пять Маэстро заставил себя открыть глаза и спрыгнуть на землю. Как всегда, после полёта земля казалась ему батутом; ноги сильно гудели. — Как аппарат? — не то по привычке, не то пытаясь ободрить и поддержать, улыбнулся Макарыч, стягивая с головы лётчика шлем и нахлобучивая на мокрую от пота густую шевелюру фуражку. — В норме, — немного хрипло отозвался Лёшка. — С губами что? Маэстро окунулся головой в ледяную воду — в мыслях посвежело, прояснилось, даже спину захотелось выпрямить, подбородок вскинуть. — Разбил, что, — ограничившись таким ответом, Алексей принялся хоть и поспешно, но всё равно аккуратно и тщательно смывать с губ эту треклятую корочку. — А бровь? — Рассёк, спасибо — глаза не залило. А то пришлось бы мне, Макарыч, ручкой вам сделать — и досвиданьица. Шлёп! Крепкая широкая ладонь техника впечаталась лётчику в затылок, и Лёша воззрился на друга с искренним изумлением и лёгкой немного детской обидой в глазах. — Не каркай! — коротко пояснил Макарыч своё действие. Хмыкнув, Маэстро мягко толкнул его рукой в плечо и не спеша побрёл в сторону санчасти, куда уже успели депортировать комэска. С каждым шагом у него всё больше болела голова, перед глазами плясали тени… Усталость? Или, может, дурное предчувствие?.. — Как он? — спросил глуховато Титаренко, кладя руку на плечо комполка. Тот коротко обернулся на приятеля. —Плох. — Что? — Не врач, точно не скажу, но на глазок… Рёбра в кашу, спина — сплошной синяк, от плеча до пояса. Смотреть тошно. — Нда… Лейтенант вытащил из кармана пачку папирос, кивнул в ответ на предложенную ему командиром катюшу*, затянулся и выдохнул дым в противоположную от окон санчасти сторону. Из санчасти медленно вышел санитар, на ходу вытирая вспотевшее лицо рукавом халата. Вид у него был измученный и усталый, точно он сражался как минимум двое суток безостановочно, и не где-нибудь, а в царице полей, пехоте. На него уставились разом двадцать, включая комполка, пар глаз: тревожных, усталых, воспалённых от этой усталости и духоты, внимательных, пристальных… — Умер, — коротко и жёстко сказал врач. Послышался синхронный шумный выдох… Как-то так вышло, что ответственность за организацию похорон и отдачу последней чести бывшему комэску взял на себя Титаренко. Он вообще часто брал на себя ответственность: за раненных, за удачное проведение операции… Его главным принципом было: если хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам, или хотя бы проконтролируй. Вот и сейчас он взял похороны под свой строгий контроль. Не было пафосных тостов, не было горьких слёз. Был молчаливый залп в небо и на несколько секунд замерший с закинутой назад головой тяжело и шумно дышащий Лёшка, прижимающий к вздрагивающему горлу измятую фуражку… Были не знающие, куда девать глаза и нервно подрагивающие руки лётчики, провожающие своего командира в последний путь. Эскадрилья побрела обратно в штаб. Им сегодня ещё предстояло сражаться. — Слушай, Маэстро, — нарочито сухо и резко произнёс комполка, кладя руку на плечо друга. — Не умею разводить слюни, ты же знаешь. Так что… Жди, завтра прибудут погоны капитана. Поздравляю с повышением по службе, комэск-два. Странная кривая улыбка исказила лицо молодого мужчины, пальцы сжались в кулаки. — Отомсти, Титаренко, — притянув его к себе за ворот, прошептал комполка. — За Андрюху нашего. Отомсти. — Есть, — жутко улыбнувшись сквозь сжатые зубы, произнёс Маэстро. Если бы комполка знал его хуже, он подумал бы, что огонь в его глазах — это радость честолюбивого человека, получившего повышение. Или веселье, задорное и лёгкое. Но комполка знал Титаренко слишком хорошо. Это было сосредоточенное холодное бешенство, которое так редко можно было увидеть на лице обычно доброжелательного и спокойного уже-не-лейтенанта. Бешенство, от которого очень трудно уйти целым и невредимым. — По коням, ребята! — рявкнул комэск-2 и первым запрыгнул в родную девятку с каким-то остервенением в движениях. – Истребим их всех до единого, к ч-чёртовой матери. А ну-ка, от винта! __________ * Зажигалку.