Addicted

Я снимаю с себя промокшее пальто. Хоть за окном и апрель — погода не хочет жить по стандартам, она устраивает снегопад и метель. Моё пальто кажется мурашкой, на которую свернулась снежная лавина и раздавила, без шансов на выживание. Но хуже моего пальто выглядел только я. А ещё хуже, чем я выглядел, были мои ощущения: что-то внутри давило и мешало нормально дышать. Как пустота может так сильно болеть? Какой демон придумал внутренние переживания, душевные терзания? Я кидаю пальто в ванную, переодеваюсь, ставлю себе чайник и проверяю социальные сети — кучу сообщений от поклонниц, рисунки и прочие приятные вещи. Я улыбаюсь, но внутри что-то сжимается. Как бы не было всё это приятно, я каждый раз ловлю себя на мысли, что захожу проверять приложения ради уведомления от одного конкретного человека. Я надеюсь, что сейчас зайду в «ВКонтакте», а там он пишет, как любил писать ранее: какую-то ерунду, присылает странные мемы из глупых пабликов, сопливые цитаты и чудесную музыку. Я так скучаю по этим сообщениям, что иногда перечитываю старые, словно заставляя возвращаться в те времена, когда все было хорошо, когда у нас есть шанс быть рядом. А теперь я могу наслаждаться только прошлым. Но какое же это прошлое, если оно всё ещё не прошло, если всё ещё не отпускает меня? Чайник кипит, и я делаю его любимый чёрный чай, кладу ровно две ложки сахара, — как он любил, — затем мешаю сахар на дне и иду в гостиную. Голова немного болит, и я вслух проклинаю себя за то, что вчера так много выпил: — Блять, Попов, хреновый из тебя алкоголик. Телефон вибрирует в кармане, и я ,спеша, достаю его. На экране светится сообщение от Матвиенко, который, видимо, наконец-то проснулся или пытается проснуться:

«Чувак, так голова болит после вчерашнего)) Как ты там? Будешь смотреть сегодня выпуск по телику?».

Я киваю, мысленно соглашаясь с его мнением о головной боли, после отвечаю коротко:

«Угу, у меня тоже. Да, буду))»

Я кладу телефон на столик и сажусь на огромный мягкий диван. Раньше, мы очень любили лежать тут с одним человеком, отдыхать, смеяться и говорить о всяких глупостях, смотреть фильмы и наши выпуски, целоваться… Отгоняю от себя поток дурных мыслей и всё-таки включаю телевизор, где уже идёт выпуск «Импровизации». Я всегда задумывался, насколько странно смотреть кусочек своей жизни по телевизору с определенного ракурса. Словно кто-то записывает твои воспоминания на кассету, чтобы ты потом мог их пересмотреть. Жаль, так нельзя сделать со всеми воспоминаниями. Но, как бы странно это ни было, с этого ракурса я выглядел определённо шикарно. Пока это единственное, что радует меня в этот меланхоличный снежный вечер. Выпуск, оказывается, начался вот-вот, и я наблюдаю «Сцены из шляпы». Вдруг Паша вынимает очередное задание — «Последние слова импровизатора перед смертью?..» — А можно мне не в Рай, а в красную комнату? В этот момент во мне что-то передергивает. Сердце начинает биться чаще, и дыхание сбилось с нормального ритма. Боже, неужели я и вправду это сказал вслух? На шоу, где сидят сотни людей, а ещё тысячи смотрят это по телевизору. Я мог так оплошать? Я делаю глоток горячего чая, пытаясь успокоить себя. Я бы всё сейчас отдал за то, чтобы вернуться в эту красную комнату, хоть на мгновение, чтобы снова подразнить Антона и затем выслушивать его возмущения за сценой; чтобы снова прикоснуться к нему, да так, дабы смутить его до покраснения щек и испуганных глаз. Это красная комната подарила мне слишком много бесценных моментов, которые я часто люблю пересматривать, в тайне ото всех. В голове мысли устраивают кавардак, путают все провода и вырывают страницы моих забытых воспоминаний. Как мало нужно человеку для одновременного счастья и горя — воспоминания о любимом человеке, с которым больше не вместе. Выпуск я досматриваю уже в компании бутылки виски и стаканчика, наполненного кубиками льда. Уже даже не уверен, досмотрел ли я выпуск до конца. Пальцы, не слушаясь моего разума, нащупали телефон и сделали то, чего я не смог вскоре отменить — написали сообщение. Я сел на полу около мини-бара и, стараясь не потухнуть, писал сообщение Антону, стирая первую строчку вновь и вновь.

Антон, привет, как ты? Шастун, ты сука! Я люблю тебя блять люблю люблю люблю все еще люблю, понимаешь

Слезы капали на экран телефона, и как бы я не хотел не плакать, но плакал. Я набрался смелости, как я тогда думал, (на самом деле я просто набрался, причём сильно) и отправил сообщение адресату: «Антон, я пьян и я пишу тебе, просто потому, что не могу не писать. Я блять так скучаю, так, сука, скучаю. Сегодня я приехал домой в промокшем пальто, том самом пальто, которое ты мне выбирал. Помнишь, как сказал, что мне идет? Я все еще думаю, что это чертовски мило. А еще у меня жутко болела голова после вчерашнего празднования. Я же ничего не наговорил лишнего вчера, да? Я бы не хотел испортить тебе праздник, ты же знаешь. Ты выглядел таким ранимым и нуждающимся в заботе со своей травмированной ногой. Я так надеюсь, что там ничего серьезного. Но если это так- скажи мне, хорошо? Я ведь сделаю все, чтобы помочь. У меня есть хороший знакомый врач, я тебе о нем когда-то рассказывал даже. Я вот сижу и плачу, Антон. Я не хочу давить на жалость, но я правда жалок. Почему мир такой жестокий? Я просто хочу быть рядом с тобой, целовать тебя когда хочу и где хочу. Мы могли бы сбежать и жить как хотим, в мире полном любви и понимания. Мы бы могли, да? Я так пристрастился к тебе, к твоим прикосновениям, к каждому твоему касанию. У меня мурашки по коже, когда вспоминаю, честно. Я очень скучаю по нашим прогулкам, по внезапным свиданиям и твоей милой мордашке по утрам в моей кровати. И без тебя все становится тут невыносимо, я пытаюсь держаться, но я же уже говорил, как жалок. Каждый раз когда прихожу домой, надеюсь, что ты уже дома — ждешь меня. Мне правда чертовски тебя не хватает, понимаешь? Конечно не понимаешь. Ты счастлив, у тебя Ира есть, вроде как. Кто-то пустил слушок, что вы расстались. Я даже радовался, прости, но очень радовался. А потом грустно стало, что тебя некому любить. Я ведь знаю, что она может любить тебя. Не умеет, но может. Она тоже готовит тебе кофе с мятой по утрам? Скажи, что у нее получаются черничные блинчики, ведь я знаю, как ты их любишь. Любил. Я все отдам за то, чтобы ты всегда был счастливым, пусть и не со мной. Я совру, если скажу, что не хочу быть сейчас с тобой и не ненавижу Иру. Но я даже капельку благодарен ей, я серьезно. Ты ведь понимаешь меня, да? Я ведь ради тебя жену бросил, с дочкой теперь не вижусь. Я все ради тебя сделал, Антон. И сделаю. И если честно, я понимаю, что только обременяю тебя. Если тебе станет легче, когда я уйду — я уйду. Я ведь обещал, что сделаю все, чтобы ты всегда был счастливым. Просто, жить без тебя — самое ужасное, что я когда-либо ощущал. Внутри пусто, но эта пустота так сильно болит, она тяжелая и ее молчание громче любого крика. Я перестал высыпаться, начал пить, я даже начал курить те сигареты, что ты куришь — чтобы ощущать твой запах рядом. Теперь каждый раз, когда я курю их — я ощущаю вкус твоих губ у себя во рту. Я больше не буду тревожить тебя своими сообщениями, считай это прощальной запиской, Антон Шастун. И главное помни — ты лучшее, что случалось со мной в этой жизни, ты моя истинная любовь и родная душа. Я люблю тебя больше всего на этом свете, и всегда буду любить. Всегда.» На часах 4:13, а я в говно — отличное начало нового дня. Я откладываю телефон в сторону и, не имея сил дойти в комнату, падаю на мягкий ковёр в гостиной. В глазах темнеет. Это ли называют занавесом?

***

В глазах плывёт, голова раскалывается, и я ощущаю ужасную тошноту. Делая попытки встать, я со стоном падаю обратно и понимаю, что уже не на полу, а в своей кровати. Как я тут оказался? Неужели я не помню, как дошёл сюда? На тумбочке около кровати стоит стакан с водой, который я без промедлений и обдумываний выпиваю до дна. — Блять, — вылетает из моих уст в тот момент, когда я ощущаю прилив рвоты, но я быстро подавляю это и устраиваю свою голову на удобную подушку. Лежу так ещё минут десять и наконец заставляю себя встать и пойти в душ. Холодная вода помогает мне опомниться, возвратить воспоминания вчерашнего вечера. Я стою под холодным потоком воды, но в тот момент мне становится очень жарко. Я выхожу из душа, замотанный в одно лишь полотенце, и быстро хватаю в руки телефон — 10 пропущенных от Сережи Матвиенко, столько же от Стаса Шеминова, 8 от Паши Воли и ровно 35 от Антона Шастуна. Я откладываю телефон в сторону и с ужасом осознаю, что я натворил. Голос внутри моей головы уверяет меня в том, что звонить или же заходить в сообщения в «ВКонтакте» я не буду. До сих пор в полотенце, я иду и делаю себе чай, одновременно пытаясь убрать следы вчерашнего личного шабаша. Прочитал ли он сообщение — вот что волновало меня сейчас и что проверять я точно не собирался. — Конечно прочитал, блять, иначе почему было столько звонков! — сам себе отвечал на вопрос и мысленно ругался за тупость я. Кофе казался самым горьким из тех, что я когда-либо пил. Или горечь на душе передается и всему остальному тоже? Я осознаю, что неплохо бы перестать думать о Шастуне и о вчерашнем вечере, жить дальше. Да, сделать вид, будто этого не было, — совершенно глупо, но возможно. Я встаю с дивана и уже направляюсь в свою комнату, как вдруг звонок в дверь перебивает мои тревожные мысли. Кто это может быть? Я уже начинаю подходить к двери, как вдруг она резко открывается, и на пороге стоит никто иной, как Антон. Он смотрит на меня своими злыми и в тот же момент испуганными глазами. Он закрывает за собой дверь, а я уже мысленно ругаю себя за то, что забыл закрыть её на ключ, придя домой вчера. В голове не укладывается то, что я вижу. Почему он здесь? — Антон, что ты тут… — Ты, блять, чем думал, придурок ты недоделанный? — он перебивает меня и резко хватает за правую руку, которой я старательно удерживал полотенце на бедрах. В тот же миг оно начинает спадать, и я, пытаясь удержать его, хватаю уже левой рукой. Но Антон настойчиво хватает меня и за левую руку, всматриваясь на запястья. Полотенце падает на пол, оставляя меня абсолютно голым. — Антон, сука! — кричу я и вырываю руки; в тот момент мои ноги подкашиваются и я невольно припадаю к полу, пытаясь прикрыться полотенцем. — Ой, чего я там, блять, не видел-то! — грубо вякает Антон и тут же присаживается около меня, смотрит своими изумрудными глазами прямо в мои. — О чём ты думал? Совсем уже не понимаешь, что делаешь? Блять, я запрещаю тебе пить, Попов! Ты меня понял? — Не ори на меня в моём же доме, — как-то слишком спокойно, видимо из-за дикого ахуевания, отвечаю я. Антон выпучивает свои огромные и красивые глаза, подносит руку к моему лицу, но я тут же отворачиваюсь и с обидой смотрю в пол. Как он вообще смеет обвинять меня в чём-то? Это не я бросил его, а наоборот: это он довёл меня до такого состояния — я этого не хотел. — Хорошо, — кивает Шастун и встаёт, делает себе чай и по-хозяйски кладёт себе две ложки сахара, затем усаживается на мой диван. Я ошеломлённо смотрю на него, всё ещё сидя на полу. Он смотрит на меня и так спокойно произносит: — Я долго буду ждать, пока ты сядешь рядом? Я поднимаюсь, заматываю полотенце и плотно заправляю, дабы не пришлось держать руками, и после сажусь рядом. Почему рядом с ним я чувствую себя послушной маленькой девочкой? — Ты дурак, Арс? — Что ты тут делаешь? Мы оба загнали друг друга в тупик в этот момент. Он смотрел на меня так, словно я должен был знать ответ на свой вопрос. На его вопрос я-то давно знал — конечно дурак, влюбленный дурак. Мы молча пялились друг на друга ещё пару секунд, как вдруг Антон потянулся ко мне и, поставив чашку с чаем на столик, вдруг уперся своим лбом в мой. Он был так близко, что я ощущал его дыхание на себе и ощущал, что сам в тот момент вообще могу дышать. Он положил обе свои руки на мои плечи и накрыл своими губами мои губы, я же не мог сопротивляться, никак. Слишком сильно я хотел этого, мечтал и надеялся на это: что он, как прекрасный принц, придёт и спасёт меня от этой мучительной реальности, вернется и заберёт в свои объятия. И теперь он тут, как кусочек торта на тарелочке. Только я в этой истории диабетик — очень хочется, но нельзя. — Зачем ты это делаешь? — шепчу я сквозь поцелуй, забывая ловить последние глотки воздуха. Я задыхаюсь от любви к тебе, Шастун, что же ты творишь? — Потому что люблю тебя, дурак, — он отстраняется и грустно смотрит на меня. — Я как подумал, что тебя не станет — чуть с ума не сошёл, звонил тебе раз двадцать, если не больше. Начал наяривать всем и просить, чтобы они узнали, что с тобой. А затем вовсе психанул, сел на первый же рейс и прилетел сюда, к тебе. Не делай так больше никогда, Арс, никогда. — Тох, я правда не могу без тебя, как дурак веду себя, — я сжимаю руки в кулаки, ведь мне сейчас очень хочется себя ударить. — Прости. — Главное, что я рядом и ты в порядке, — он прижимается ко мне, а затем тянет на себя, моя голова оказывается у него на коленях. Такой уют и безопасность я давно не ощущал. Улыбаюсь и мысленно говорю «спасибо» бутылке виски, которую высушил вчера до дна. — А как же Ира? — немного напугано, ожидая услышать только хорошее, спрашиваю я. — Бросил я её, несколько недель назад, — улыбнулся Шаст. — Она просто не умела готовить черничные блинчики. Мы засмеялись, как раньше. Боже, словами не передать, как я люблю его смех. — Арс, — прошептал Антон вдруг. — Ау, — я поднял на него свой взгляд. — Я тоже пристрастился к тебе, слишком сильно, — он целует меня в лоб, и я признаюсь, что превращаюсь в лужицу, заглядывая в его глаза. — Я просто психом себя чувствую. — Не только ты, — отвечаю я, до сих пор наслаждаясь его прекрасными глазами. — Знаешь, — он кладет руку мне на бедро, немного приподнимая полотенце, — я скучал. Я, словно смущенная школьница, не иначе, начинаю смеяться и тут же выпаливаю: — Только если догонишь, — резко вскакиваю с дивана и замечаю, что с меня слетает полотенце, но мне уже всё равно. Он поднимается тоже и начинает бежать за мной по коридору, а когда догоняет, то тут же падает со мной на кровать, смеясь. Он скидывает одежду и ложится рядом со мной. — Я люблю тебя, Арс. — И я тебя, Тош, — он снова целует меня в лоб, а я снова смеюсь, как девчонка. Его тело прикасается к моему, и я чувствую сладкую агонию, и затем мы погружаемся в океан бурлящих и кипящих движений, поцелуев, касаний. В этот момент, клянусь, я был счастлив. Всё было идеально.